Восклицание сделано было Тургеневым, который за соседним столом сидел рядом с Карамзиным, а против них на чугунном решетчатом со спинкою стуле грузно помещался Крылов, завешенный салфеткою, как ребенок за обедом, и тыкал вилкою в огромный кусок какой-то рыбы с зеленью. Относилось же восклицание Тургенева к молодому человеку, одетому в только что появившийся тогда ополченский мундир - серый русский кафтан с красным широким поясом, шаровары в сапоги с высокими голенищами и картуз с крестом. В молодом человеке нелегко было узнать того цыгановатого, задумчивого и робкого юношу с черными глазами, которого мы видели на пуэн-те пять лет назад, - он значительно возмужал. Это был Жуковский, уже составивший себе известность элегиею "Сельское кладбище" и другими глубокопоэтическими, больше грустными и унылыми, чем оживляющими, но всегда очень сердечными стихотворениями. Смотрел он по-прежнему робко и задумчиво.
- Иди, иди, дай взглянуть на тебя, скромная нимфа, - продолжал Тургенев. - Что это ты?
Жуковский подошел и молча со всеми поздоровался, как со старыми знакомыми. Крылов, взглянув на него, так и остановился с недожеванным куском во рту.
- А я тебя нарочно ищу, - заговорил Жуковский, ласково и как бы грустно глядя в глаза Тургеневу. - Я приехал проститься - я тороплюсь ехать...
- Куда? сейчас? - с изумлением спросил Тургенев.
- Да, сегодня же - в Москву.
- Да что с тобой! Ты точно на свидание с Нумой Помпилием торопишься...
Жуковский хотел улыбнуться, но не мог. Нижняя губа его как-то дрогнула.
- Я еду в ополчение - я не могу здесь оставаться... такое ужасное время... Наполеон к Москве идет...
- А Сила Богатырев на что? - уставился на него Крылов, глотая свою вкусную рыбу и облизывая губы. - Они с Ростопчиным шапками его закидают.
Крылов говорил как бы серьезно, но "воровские" глаза его зло над кем-то смеялись. Карамзин, напротив, с любовью смотрел, часто моргая глазами, на взволнованное лицо молодого поэта и как будто думал о чем-то другом, далеком, которое он ясно видел своими моргающими глазами, когда никто другой этого не видел.
- Да ты с ума сошел, Василий блаженный! - говорил Тургенев, насильно усаживая около себя молодого поэта и не выпуская его руки из своих рук. Тебе ли соваться туда - тебе ли вступать в "злат стремень"? Твое дело - на Пегасе ездить, благо этого коня ты давно оседлал. А то на поди - кровь проливать за отечество? Поверь, друг, у иного чернила дороже для отечества, чем кровь героя... Погляди-ка на свои пальцы... Посмотрите, государи мои!
И Тургенев показал Карамзину и Крылову руку Жуковского, разжав его тонкие, длинные, как худощавого еврея, пальцы.
- Смотрите - у него чернила на пальцах, поди, новую элегию строчит, а то и балладу, какого-нибудь этакого "Громобоя" - и вдруг на! Да так и Николай Михайлович бросит свою историю, и свои архивы, и своего кота виноват! - академика Василия Миофагова - и пойдет против галлов, как его прадедушка, Цезарь - историк... Да и тот дурак был: сидел бы в Риме да строчил - эх, сколько бы написал хорошего!
- Да, - скромно заметил Карамзин, откидывая за ухо локон поседевшего виска: - но тогда бы не написал он своего "De bello gallico" ["Записки о галльской войне" (лат.)], а также "De moribus ger-manorum" ["О нравах германцев" (лат.)].
- А может, написал бы что-либо лучшее, - вмешался Крылов, освобождая подбородок от салфетки. Не люблю я этих войн; все это люди делают по глупости, точно нельзя иначе спеться... Ведь я же не дерусь с Палкиным, когда прихожу к нему завтракать: он меня накормит, а я ему заплачу - и дело в шляпе... А то на войне и поесть-то порядком не дадут - так оголтелые какие-то! - все по глупости, резонту никакого не понимают...
- Именно, именно - резонту не понимают, - подтвердил Тургенев. - Ну и пусть дерутся те, которые этого самого резонту не понимают - их еще много, непочатой угол, и долго еще много их будет... А таких, как ты, у нас немного; ты этот самый резонт понимаешь, и с тебя, братец, тово... взыщется: овому талант, овому два, овому шиш, а тебе - во! - И Тургенев расставил руки, какое большое "во" дано Жуковскому.
Жуковский молчал, неверно, неловко и конфузливо теребя свой красный пояс.
- Однако прощай, Саша, мне пора, - сказал он наконец с легкой дрожью в голосе. - Не забывай меня...
- Да что ты в самом деле! Я... я... - и Тургенев вспыхнул: - это черт знает что такое!
- Так надо... так надо, - тихо, но настойчиво говорил Жуковский. Дети идут туда, женщины идут... Пока мы здесь барствовали, за нас билась девушка - пойми ты! девушка - в этом аду...
- Знаю я, что есть там одна сумасшедшая девка - тем хуже, тем стыднее для нашего века... этого еще недоставало! Девки воюют, да мы совсем этак одичаем.
- Нет, мы будем щи варить, а девки за нас воевать, - хладнокровно заметил Крылов. - Не знаю, устояла ли бы великая армия этого корсиканца, если б против нее выслали этак тысячу-другую пышечек этаких, амурчиков в юбочках - наверное, передралась бы из-за этих цыпочек великая армия.
Тургенев засмеялся, хотя смех этот выходил каким-то насильственным.
