- Иван Андреич сказал глубокую истину: рано ли, поздно ли, но победит красота, а не пушка - красота в обширном смысле, - заговорил он торопливо, обращаясь к Карамзину. - Не правда ли?
- Да, я тоже думаю, - тихо отвечал историк и еще более заморгал как бы от едкой архивной пыли. - Гармония вселенной победила довременный хаос, люди победили свирепых зверей, кроткие победят злых, правда убьет ложь, красота - безобразие... К тому идет мир... Придет время, когда слово человека будет сильнее его самого и всех его пушек - недаром "в начале бе Слово"...
- А теперь раки, - пробурчал Крылов, просматривая карточку кушаньям. - Эй, малый! порцию раков! - мигнул он "малому". - Нет, подай парочку порций, да рачки бы покрупней...
- Я уверен, - улыбнулся на эти слова Тургенев, - что эта девка, которая там будто бы сражается и о которой кричат вот уже пятый год, но которой никто не видал, - я уверен, что девка эта, если только ее не сочинил сам приятель мой, Дениска Давыдов, а то, может, и Бурцеву спьяну пригрезилось, что он видел не гусара, а девку в рейтузах, - я убежден, что эта девка надела на себя рейтузы с отчаянья от своего уродства, что рожа у нее анафемская.
Жуковский сидел так беспокойно, как будто бы ему неловко и тесно было в ополченском мундире, и будто бы сапоги жали, и будто бы жарко было и чего-то стыдно.
- Нет, Александр, ты ошибаешься, - по-прежнему
тихо возразил он. - Панин, которого эта девочка - ей тогда, говорят, было не более семнадцати лет, - так Панин, которого она спасла от смерти в самом пылу битвы, говорил мне, что она очень миловидна, что небольшая рябоватосгь...
- Рябая форма!
- Вафельная доска! - в один голос протянули и Тургенев и Крылов.
- Нет, нет, - защищался Жуковский: - маленькая рябоватость, говорит Панин, делает ее лицо еще милее, - загар ее красит, а глаза - дивные, невинные...
- Вот как у этого малого, - подсказал Крылов, глянув действительно в невинные, пустые глаза Гриши, который подавал раки и осклаблялся, что он всегда делал, с любовью прислуживая "доброму барину".
- Рачки-с первый сорт - галански...
- Галански... Сам ты гусь галанский, - передразнил малого неунывающий баснописец. - А вот как-то ты француза будешь кормить галанскими раками...
- Хрансуза-с? какого это? - встрепенулся малый. - Не того ли, что мы когда-то в Мойке кстили?
- Нет, не того... А вон он сам идет на Москву, а оттуда и к нам, в Питер, пожалует. Тогда и служи ему - корми раками.
От этих слов точно ожгло малого. Он отшатнулся назад, тряхнул своими напомаженными волосами, перекинул салфетку из подмышки на плечо и весь покраснел.
- Нет уж, барин, ни в жисть этому не бывать, чтобы я да этому... нет, дудки!
- Какие, братец, дудки! Придет и возьмет Петербург вместе с твоим Палкиным. Может, уже Москву-то и взял... Вот этот барин едет туда сражаться с ним...
Крылов указал на Жуковского, который хотел было встать, но его удерживал Тургенев. При последних словах Крылова по лицу малого пробежала какая-то тень, потом лицо его побледнело, губы задрожали. Он оглянулся на буфет княгини Волконской, которая весело болтала с какими-то франтами, улыбалась, шутила. Потом Гриша окинул взором весь пуэнт, как бы ища в этой веселой толпе ответа на вопрос, ножом, казалось, полоснувший его по сердцу. - "Да что ж это будет! да как же это, Господи!"
И вдруг Гриша повалился наземь, головою к ногам Жуковского. Последний неожиданно попятился назад.
Все изумлены, озадачены. Один Крылов поглядывал исподлобья своими плутовскими глазами, погрызывая клешню огромного рака.
- Что с тобой! что с тобой! - бормотал озадаченный поэт, силясь приподнять малого. - Встань, Бога ради... чего тебе?
- Барин! батюшка! Заставь вечно Богу молиться, - валялся маяый у ног Жуковского.
- Да что с тобой! Говори...
- Возьми меня с собой! Возьми на этого - на проклятого...
Малого обступили со всех сторон. Подошли и Державин, и Злобин. Малый приподнялся с земли весь красный, стирая со лба сырой песок, приставший и к напомаженным волосам. Жуковский казался не менее его взволнованным.
- Так ты в ратники хочешь?
- В ратники, барин... Моченьки моей нету...
- Молодец, молодец, - бормотал Державин, - видный малый, постоит за себя...
- И за нас, - пояснил Крылов, принимаясь за новую клешню.
- Oh! quel patriotisme! [О! какой патриотизм! (фр.)] - всплеснула было ручками хорошенькая княгиня, но тотчас же прикусила язычок, увидав читающие глаза Злобина.
Последний мигнул этими глазами на чуйку, не спускавшую с него своего бойкого взгляда, и чуйка подошла со своим мешком.
- Вынь сто червонцев, - шепнул Злобин.
Чуйка вынула и подала тонкий, продолговатый сверточек.
- Вот тебе, малый, на дорогу и на ратницкую одежу, - сказал Злобин, подавая сверточек оторопевшему Грише. - Ты больше всех нас жертвуешь на святое дело.
- Кто деньгами, кто собой, а я, беспутный, раками, - ворчал Крылов.
