Вот и теперь, на четвертый день после Бородина, русская армия расположилась на ночлег в поле между Можайском и Москвою. Солдаты развели костры, варят кашу и греются, тем более что ночи становились все свежее и свежее. Там кучка гусар, там уланы, там драгуны, а то и вперемежку, особенно где костер большой. У одного костра виднеются уланы. На первом плане Пилипенко, угрюмо свесив седые усы, разминает на ладони корешки табаку. Около него сидит на задних лапках Жучка и глаз не сводит со своего любимца: у Жучки - свое маленькое горе; в собачьем привязчивом сердце с некоторых пор поселился червячок ревности - это с тех пор, как Пилипенко нечаянно нашел своего сына Грицька и обратил на него всю свою нежность. Тут же и Грицько, и другие гусары - кто курит, кто сушит онучи против огня, кто, сняв с себя рубаху и скрутив ее жгутом, держит над костром, а рубаха, развертываясь и раздуваясь от теплоты, производит очень знакомые солдатам потрескиванья... "Ну, брат, накопил ты их", - подсмеиваются товарищи. "Накопишь, коли с самой Вильны не сымал рубахи - заели проклятые: и под Бородиной все чесался", - отвечает полуголый гусар, выпаривающий рубаху. "А жарко было". - "Где не жарко!" - "Ну, скоро отдохнем". - "Знамо, отдохнем, да не скоро". - "А что?" - "А Москва-то? Али так им отдадим матушку? Вон она - кормит нас: с коих мест хлеба не видали, а теперь - на! и говядинку жрем". - "Это точно - вон и Жучка отъелась. (Жучка навостряет уши и виляет хвостом). - Вон, подлая, какая гладкая стала". Жучка лезет целоваться с тем, который назвал ее подлой.
По другую сторону дороги, тоже у костра, сидят офицеры, сошедшиеся из разных соседних полков. Давыдов, полулежа и полузакрыв глаза, покуривает из своей коротенькой трубочки и иногда встряхивает головой, как бы силясь отогнать неотвязчивую мысль. Дурова, необыкновенно бледная и как бы позеленевшая, вытянув раненую ногу (под Бородином ее контузило ядром), не сводила глаз с огня, в белом блеске которого она, по-видимому, искала или видела чей-то образ: это запрокинувшаяся назад мертвая голова, эти милые калмыковатые губы и широкие скулы, этот бледный лоб с упавшею на него прядью черных волос и эти глаза, померкшие, холодные, которые плачущий казак силится закрыть непослушными веками мертвеца, - вот все, что осталось в ее памяти из того, что было - и так недолго - самым дорогим в ее жизни. Казалось, вся эта жизнь превратилась в мертвеца и имела для нее только интерес воспоминания; но такого горького, такого обидного... По глазам ее видно было, что она недавно плакала. Около нее сидел, насупившись, Бурцев и иногда исподлобья поглядывал на нее, не решаясь, по-видимому, заговорить. Он уже оправился после раны, полученной им под Смоленском, но досадовал, что не успел попасть под Бородино. Он пододвинулся к Дуровой и положил ей легонько на плечо руку... "Ты все, Алексаша, об нем... Полно, душа моя", сказал он тихо и нежно.
К костру подошел Усаковский с чайником в руке и с сумкой. Он смотрел весело, казался таким красивым, чистеньким. Под Бородином он отличился со своими драгунами у Багратионовых флешей, и Кутузов при всех поцеловал его в голову, сказав: "Спасибо, голубчик: и дело сделал, и целою вынес из огня эту красивую голову - она нам нужна".
- А я, господа, к вам чай пришел пить, - весело проговорил он, ставя на землю чайник. - Кто со мной?
- Вот еще какие затеи! - отвечал кто-то, лежавший в стороне от костра. - До чаю ли теперь! Может, через час будешь корчиться на этом самом месте, где стоит твой чайник.
- Тогда то и будет, а теперь мы все-таки напьемся, - беспечно отвечал Усаковский.
- Верно, братуха, - и я хвачу, а то мухи в голову лезут, - сказал и Давыдов, встряхивая головой.
- И Алексашу напоим, а то вон оп какой, - пробурчал Бурцев.
Дурова ласково, хотя болезненно улыбнулась и пожала Бурцеву руку... "Какой ты славный", - тихо сказала она. "Пьяницы все такие", - отшутился тот.
Чайник приятно журчал. Трубка Давыдова посапывала. От соседнего, потухающего костра слышался солдатский говор: "А он как сыпанет картечью, как сыпанет..." - "Уж и каша же, братцы! - а-ах!" - "А как придет это Иван-царевич к железным вратам, дак как вдарит мечом-кладенцом..." "Богородицу-то несут, а орел как махнет крыльями..." - "Уж и с... же... стре-лят - страх!.."
Вдруг по направлению цепи, где стояли часовые, послышались выстрелы. Забили тревогу. Давыдов первым вскочил на ноги.
- Мундштучь! садись! стройся!
Не успел строй сомкнуться и выстроиться в линию, как перед фронтом и по кострам заскакали ядра, никого не задев, однако. Один Усаковский покончил свою молодую жизнь: с полминуты он, с расшибленной, еще так недавно красивой головой, корчился на том самом месте, где надеялся напиться чаю, и потом вытянулся во всю длину.
Нечаянное нападение было отбито тотчас же, и неприятель, думавший напасть на наших врасплох, открытый вовремя и встреченный казаками Платова, немедленно скрылся во мраке.
