- Ладно... "Вы знаете, что я знаю все, - начал снова чтец, - что в Москве делается; и что было вчера - нехорошо, и побранить есть за что: два немца пришли деньги менять, и народ их катать; один чуть ли не умер. Вздумали, что будто шпионы, а для этого допросить должно - это мое дело. А вы знаете, что я не спущу и своему брату русскому. И что за диковинка - ста человекам прибить костянова француза, или в парике окуренного немца! Охота руки марать! И кто на это пускается, тот при случае за себя не постоит. Когда думаете, кто шпион, ну! веди ко мне, а не бей - не делай нарекания русским. Войска-то французские должно закопать, а не шушерам глаза подбивать. Сюда раненых привезено - они лежат в Головинском дворце; я их осмотрел, напоил, накормил и спать положил. Вишь, они за вас дрались - не оставьте их, посетите и поговорите. Вы и колодников кормите, а это государевы верные слуги и наши друзья - как им не помочь!"
- Знаем и эту! слышали!.. это на наш счет, братцы, как мы тады двум поджарым ребра посчитали... Собаке собачья и смерть! - отозвались молодцы из Охотного ряду. - И напредки то же будем делать - на то закон! У нас закон крепок!
- Читай другую - вон эту, большую, - загалдела толпа... - Садони-ка ее духом - послушаем: может, в ей вся сила, какая она есть - наяривай, дядя, эту!
- Добро! слушай! - И Кузьма, откашлявшись, начал: - "Слава Богу! все у нас в Москве хорошо и спокойно. Хлеб не дорожает, и мясо дешевеет. Одного всем хочется, чтоб злодея побить, - и то будет. Станем Богу молиться, да воинов снаряжать, да в армию их отправлять. А за нас пред Богом заступники: Божия Матерь и московские чудотворцы, пред светом - милосердный государь наш Александр Павлович, и пред супостаты - христолюбивое воинство. А чтоб скорее дело решить, государю угодить, Россию одолжить ы Наполеону насолить, то должно иметь послушание, и усердие, и веру к словам начальников, а они рады с вами жить и умереть. Когда дело делать - я с вами; на войну идти перед вами; а отдыхать за вами. Не бойтесь ничего - нашла туча, да мы ее отдуем; все перемелется, мука будет; а берегитесь одного: пьяниц да дураков; они распустя уши шатаются, да и другим в уши врасплох надувают. Иной вздумает, что Наполеон за добром едет; а его дело кожу драть: обещает все, а выйдет ничего. Солдатам сулит фельдмаршальство, нищим золотые горы, народу свободу; а всех ловит за виски да в тиски и пошлет на смерть: убьют либо там, либо тут. А для сего и прошу: если кто из наших; или из чужих станет его выхвалять и сулить и то, и другое, то какой бы он ни был - за хохол да на съезжую: тот, кто возьмет, - тому честь, слава и награда; а кого возьмут, с тем я разделаюсь, хоть пяти пядей будь во лбу; мне на то и власть дана и государь изволил приказ беречь матушку Москву; а кому ж беречь мать, как не деткам! Ей-Богу, братцы, государь на вас, как на Кремль надеется, а я за вас присягнуть готов. Не введите в слово. А я верный слуга царской, русской барин и православный християнин".
Нет, не то, не то: все это давно слышано и переслышано: все это знают наизусть, а все ждут, не вырвется ли из уст чтеца какое-нибудь новое слово - все не спускают с него глаз, следят за его глазами, как они медленно ходят по строкам, за губами его следят: вот-вот вырвется из-за желтых, пеньковатых зубов это самое слово, неслыханное, которого все ждут... А слова этого нет - не напечатано такое слово... И лица становятся сумрачнее... Все это не то, все это слова. А вон не слова: по улицам тянутся обозы с ранеными - и конца им нету: кто тихо стонет, кто так лежит, а может, и за стуком колес не слыхать его стонов. Да недаром и господа все, и их жены и дети, и богатые купеческие семьи покидают Москву: по заставам от карет, колясок и телег со всяким добром проходу нет; по пустым барским дворам собаки воют; у присутственных мест только сторожа на крылечках остались, а бумаги и казна, говорят, повывезены... Так что ж он говорит, что "слава Богу!"? Сомнение закрадывается в народ... "Что ж они в самом деле - а! - Али у нас силы нету! Али нас продали! Что ж это такое! Али они шутить вздумали!" - Это уже начинает сердиться народ, ворчит Охотный ряд это недаром: на ком-нибудь должна сорваться давно накипевшая, хотя неведомо на кого, злоба... Они - миф какой-то, фараоны с рыбьим плесом, "выдра" стоглавая - и вот руки зудят... В это время на крыльце дома, перед которым особенно толпился народ - то был дом Ростопчина, - показался полицмейстер. В руках у него была толстая пачка "афиш". Народ зашевелился, понадвинулся. Все сняли шапки. На всех лицах ожидание. Тихо - хоть бы вздох.
