"Светлейший князь, чтоб скорее соединиться с вой-скамиу которые идут к нему, перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него пойдет. К нему идут отсюда, сорок восемь пушек со снарядами, а светлейший говорит, что, Москву до последней капли крови защищать будет, и готов хоть в улицах драться..."
- Ружье! подавай ружье и штандарт! - неистово заорал Яшка, засучивая рукава и угрожая кому-то в пространстве.
Малец чуть не упал с испугу. Яшку оттащили в сторону, но тот все кричал: "Подавай ружье и штандарт", пока ему рот не зажали. "Читай дале, что там! Все выкладывай!" - кричали другие.
"Вы, братцы, - продолжал читать малец, - не смотрите на то, что. присутственные места закрыли - дела прибрать надобно, а мы своим судом со злодеем разберемся! Когда до чего дойдет, мне надобно молодцов и городских, и деревенских: я клич кликну дни за два, а теперь не надо - я и молчу! Хорошо с топором, не дурно с рогатиной; а всего лучше вилы-тройчатки: француз не тяжеле снопа ржацова. Завтра после обеда я подымаю Иверскую в екатерининский госпиталь к раненым. Там воду освятим, они скоро выздоровеют, и я теперь здоров: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба!"
"Го-го-го! - заревела вся толпа: - молодцов зовет - и городских и деревенских! Вилы-тройчатки, ребята, припасай! В железный ряд за вилами!.." - "В скобяной - не в железный!.." - "А топоры!.." - "Топоры не надо!.. вилы-тройчаты!.." - "Подавай ружье и штандар!.."
"Коли ежели ево да вилами!.." - "Не пущай, братцы!.." - "Иверску подымай!"
Застучали колеса, и в воротах показалась коляска. В ней, положив руку на плечо кучера, стоял во весь рост сам. Народ узнал его. Он пришелся по душе ему: такой-же, как и народ, горластый крикун, словно колокол на Иване Великом, краснобай.
- Урррра! урррраа! - завопила толпа, увидав этого кровного потомка Чингисхана, из татарина превратившегося, как Ростопчин сам выражался, в "русского барина и православного христианина".
- Здорово, ребята!
Стоном застонала Лубянка от этих слов. Ростопчин махнул бумагой, что была у него в руке: это была новая афиша. Народ притих. Яшка продирался к самому экипажу, гордый и пьяный.
- Братцы! - громко начал Ростопчин, глядя в бумагу: - Сила наша многочисленна и готова положить живот, защищая отечество, не впустить злодея в Москву. Но должно пособить, и нам свое дело сделать. Грех тяжкий своих выдавать. Москва наша мать. Она вас кормила, поила и богатила. Я вас призываю именем Божией Матери на защиту храмов Господних, Москвы, земли русской. Вооружитесь, кто чем может, и конные и пешие, возьмите только на три дни хлеба; идите с крестом, возьмите хоругви из церквей, и с сим знамением собирайтесь тотчас на Трех Горах: я буду с вами - вместе истребим злодея. Слава в вышних, кто не отстанет! Вечная память, кто мертвый ляжет! Горе на страшном суде, кто отговариваться станет!
Он остановился. Мертвая тишина превратилась в бурю. Толпа обезумела, бросаясь под лошадей, хватаясь за колеса... "Ваше сиятельство! я господ Хомутовых... мне бы ружье... штандар... пушку! - орал Яшка, спотыкаясь и падая, когда коляска двинулась. - Штандарь! ружье..." Толпа ринулась вслед за удалявшимся экипажем, потрясая воздух неистовыми криками. "Звони в колокола!.. подымай хоругви из церквей!.. сам велел!.. попов сюда!.. где попы?.." - "Зачем попы!.. к митрополиту, братцы!.." - "Бей сполох!.. без сполоху нельзя!" - "Зачем сполох!.. не горим-ста!.." - "А ты не ори!.." "Да я не ору!.." - "Стой, братцы! зачем драка!.." - "А! я те сворочу рыло!.." - "Сунься!.. я те салазки выверну!.." - "На Три Горы идем, ребята!.. хлеба на три дни!.." Все кричали, никто никого не слушал...
Откуда ни возьмись - Кузьма Цицеро. Заметив его, толпа невольно остановилась, озадаченная видом старого приказного. Вид был действительно необыкновенный. Одет был Кузька все в тот же потертый полукафтан, но на плече у него блестело ружье со штыком, а у пояса болталась кавалерийская сабля. Подьячий против обыкновения был не пьян, а напротив - лицо его поражало какой-то спокойной решимостью и серьезностью. Он казался бледным; в глазах горел лихорадочный огонь. В руках у него виднелась последняя ростопчинская афиша. Его обступили.
- Братцы! народ православный! - начал старый подьячий дрожащим голосом. - Не такое теперь время, чтобы кричать и ссориться. Слышали, что вот в этой бумаге прописано? Злодея, как видно, не удержать нашим; сюда идет - Москву нашу хочет взять себе, храмы Божьи осквернить... Мало он крови выпил! так и этого мало ему! Надо над Москвой натешиться еще... Так не бывать этому! Сами спалим матушку, а ему не дадим - никому-де не доставайся!.. А допрежь того не пустим его в Москву - идем на Три Горы. Идите, братцы, за мной, там в арсенале оружие раздают православным - вон и мне дали. А вооружился - тогда и с Богом...
- Ладно! ладно! веди нас! - загудела толпа и двинулась к арсеналу.
