Двенадцатый рыцарь полностью

— Ви, как тебе паста? Это ее любимое блюдо, — лепечет мама на одном дыхании, наклоняясь к пастору Айку. Он вежливо улыбается мне, а затем с гораздо более теплой улыбкой смотрит на нее, пока она продолжает болтать.

Это было бы мило, если бы мама всегда была такой нервной. Но моя мама — холодная феминистка, которая считает, что большинство людей глупы, а мужчины — бесполезны. Она едва ли умеет нормально готовить, и эта «паста» — по сути запеченные макароны с сыром, которые мы с Башем едим минимум раз в неделю, потому что у нее постоянно дедлайны и нет времени на кулинарные шедевры. Если присутствие пастора Айка означает, что наша семья внезапно станет зависеть от мнения мужчины (Баш не в счет), то я не думаю, что я этого хочу.

— Отлично. На вкус как века неоплачиваемого женского домашнего труда, — говорю я, и моя мама хихикает, поскольку ей очень некомфортно. Пастор Айк бросает на меня странный взгляд.

— В общем, — объявляет Баш, — у нас с Ви этическая дилемма.

— Это не так, — отвечаю я, потому что, если он решил обсудить это c тем, кто привык использовать псалмы как оружие, то у нас уже есть Лола. — Не обращайте на него внимания, — говорю я пастору Айку. — У него слишком бурная фантазия. На грани бреда.

— Что происходит? — спрашивает мама, аккуратно накручивая пасту на вилку.

— Ничего, — отвечаю я в тот же момент, когда Баш заявляет:

— Ви — мошенница.

— Я не мошенница…

— Именно она, просто не очень успешная…

— Так ты собираешься рассказать нам, почему ты засиживаешься по ночам? — спрашивает мама, наконец сбрасывая образ идеальной хозяйки и смотря на меня взглядом «у меня степень магистра журналистики, Виола, не испытывай меня». — Не думай, что если я ничего не сказала, значит, я ничего не заметила.

Я напрягаюсь. Мне не нужно, чтобы пастор Айк набросился на меня вместе с моей матерью и братом.

— А как же доверие к моим решениям? — возражаю я. — Возможность попрактиковаться перед независимой взрослой жизнью?

— Вот поэтому я и не вмешиваюсь. Но мне кажется, доверие к твоим решениям подразумевает, что ты принимаешь их с умом.

Мама бросает на меня предостерегающий взгляд.

— Это действительно ерунда, — говорю я раздраженно. — Я просто… Мне нужна помощь Баша кое в чем, а он не хочет.

— В чем помощь? — спрашивает мама.

— Ни в чем, — говорю я, когда Баш добавляет:

— В преступном сговоре.

— Это не сговор!

— По крайней мере, я — приложение, — настаивает он, перекрикивая мой громкий стон.

— Я думаю, ты имеешь в виду «сообщник»…

— Так ты признаешь это! — победно вопит он.

— Кхм-кхм, — громко перебивает нас мама, и тут все одновременно замечают, что пастор Айк тихо хихикает, опустив голову.

— Что-то смешное? — спрашивает она его голосом, звучащим… Ну, очень по-мамски.

Он кашляет.

— Да. Извините. Немного.

Я бы с удовольствием продолжала злиться на него, но он выглядит по-настоящему смущенным, словно на самом деле надеялся, что его не заметят.

— Пожалуйста, — ворчит моя мать. — Просвети нас.

— Это просто очень мило, — говорит пастор Айк. — То, как вы хорошо знаете друг друга.

— Мы живем вместе, — отвечаю я. Мама бросает на меня взгляд «будь добра, следи за тоном».

— Это еще ни о чем не говорит, — продолжает пастор Айк. — Я видел множество семей, которые ужинают вместе, не говоря ни слова. А в вашем случае совершенно очевидно, что вы друг друга действительно любите.

— Сегодня утром Ви назвала меня идиотским клоуном, — вставляет Баш.

— Это правда, — подтверждаю я. — Я так сказала, и он действительно такой.

— И это мой выбор, — настаивает Баш.

— Вы оба клоуны, — говорит мама.

Пастор Айк снова улыбается.

— Прекрати, — говорим мы ему хором.

— Видите? Это мило, — пожимает плечами пастор, и мама слегка шлепает его по руке.

— Не называй нас милыми…

— Мы не милые, — соглашаюсь я.

— С эстетической точки зрения, это больше похоже на любовное противостояние, — вносит свою лепту Баш.

— М-м, — отвечает пастор Айк. — Ну, в таком случае, мои извинения.

— У тебя есть какие-нибудь советы для моих грешных детей? — спрашивает мама.

— Профессиональные. Как человека духовного.

— Только не цитируйте мертвых белых мужиков, — добавляю я. Мама пинает меня под столом. — Что?

— Ну, — говорит пастор Айк, вытирая рот салфеткой и откидываясь на спинку стула. — Обычно честность — лучшая политика…

— Ха, — восклицает Баш, размахивая вилкой.

— …но, — продолжает пастор Айк, — в социуме ложь имеет определенную антропологическую ценность. Особенно, если она предотвращает боль или оскорбления.

— Ха-ха, — сообщаю я Башу и добавляю пастору Айку: — Теперь скажите ему, что любить свою сестру означает иногда делать ей маленькие одолжения.

— Чтобы избежать боли или оскорбления? — осторожно уточняет пастор Айк.

— Да, почему бы и нет, — отвечаю я, отправляя в рот еще один кусок пасты, замечая, как мама, сидящая напротив, хмурит брови.

— Ну, в конечном счете, ты не можешь контролировать никого, кроме себя, — говорит пастор Айк. — И я считаю, что ты получаешь в этой жизни то же, что отдаешь.