Дверь на двушку полностью

Зеленая жижа вспыхнула от чьих-то трепыханий, и Долбушин вновь увидел Тилля. Тот ползал на четвереньках и утыкался в вонючий гель лицом. Заглатывал его, смеялся, загребал руками. Жижа под его пальцами превращалась в пачки денег, сочные шашлыки на шампурах, автомобили, крошечных кривляющихся женщин, преуспевающих сыновей, окруженных целым выводком розовых свинячьих внуков, тоже цепко-преуспевающих, ненасытных как клещи, какие-то перекошенные, с кривыми крышами особнячки. Все это было бесформенное, неаккуратно вылепленное и, видно, только для Тилля реально существующее.

От контакта с гелем тело Тилля оплывало, съеживалось. Он точно огромное колесо с большой скоростью прокручивал свою жизнь, гнал ее вперед, убыстрял, упивался. Глотал свои грядущие удачи, как человек, который, решив поскорее узнать финал фильма, проматывает его вперед в ускоренном просмотре. Тилль не ощущал подмены. Упивался происходящим, пожирал тупиковые мечты, одерживал ничего не значащие победы, не догадываясь, что единственная ставка этих побед и единственный выигрыш – вонючий дряблый гель. Щеки его становились мягкими, словно стекали куда-то. И сам Тилль становился меньше. Уцелевшая одежда провисла на нем, будто стала ему разом мала.

Долбушин наклонился и стал теребить Тилля за плечо. Тилль, не поднимая головы, зарычал как собака, оскалился и опять уткнулся в свой гель. А сам все опадал, опадал. Долбушин подхватил его под мышки. Тилль был уже легким, пористым. Тело оплывало. Долбушин отпустил его, боясь, что Тилль порвется и стечет в его руках. Плотность, все та же плотность – она здесь решала все!

«А! Должно быть, так, – торопливо сообразил Долбушин. – Напрямую болото в Межгрядье не прорвалось! Иначе бы давно хлынуло. Проходы между двушкой и болотом проточены, но они узкие. И ничего крупное в них затянуть нельзя. Чтобы затянуть что-то, болото должно растворить добычу до состояния жидкости. И потом капля за каплей всосать, как Тилля».

Выпущенный Долбушиным, Тилль со вздохом облегчения рухнул в гель, и тот сомкнулся над ним. Некоторое время Тилль еще копошился внутри, это было видно по расходящимся волнам зеленого света, а потом и копошиться перестал. По сути, весь Тилль, не считая крупных костей, стал уже гелем.

В том месте, где находился Тилль, гель стал менять цвет. Он темнел, сгущался, и вдруг его едва заметно потянуло вниз, точно там вот-вот должна была возникнуть – или уже возникла – воронка. Долбушин понял, что сейчас то, что осталось от Тилля, затянет в эти крошечные капилляры болота. Там внизу уже создается огромное давление.

«Просто как в вакуумном унитазе!» – подумал Долбушин, сообразивший, какая судьба сейчас постигнет весь гель и вообще все, что в пещере.

И растение в руках у Долбушина тоже это как-то смекнуло. Оно вдруг стремительно рванулось. Долбушин едва не выпустил его корень, но, ощутив, что тот тянет его вверх, вцепился в него так, что ногти посинели от усилия.

Растение рыло песок как крот. Похоже, воевать с песком ему было не впервой – это было боевое, сердитое в своей правоте растение. А за ним, не выпуская его корень, как морковка из грядки, как червяк, неуклюже изгибающийся, барахтающийся, задыхающийся, на поверхность выбрался и глава форта.

Едва он отполз от ямы, как в яме словно произошел двойной хлопок. Вначале яма, с силой всхлипнув, втянула свою добычу, заглотив Тилля вместе с гелем, потом всхлипнула еще раз, будто икнула, и на поверхность выбросило череп. Был ли это череп Тилля? Да, скорее всего.

Долбушин оглянулся на череп – без страха, без каких-либо мыслей или сожалений – и быстро пополз по песку прочь от него. Потом поднялся, побрел к ближайшему камню и сел. Он не знал, что ему делать дальше, и просто ждал. А потом появились Ул и Яра.

И вот теперь Долбушин смотрел на сливу, которую протягивала ему Яра.

– Что это? – спросил он.

– Бессмертие, – ответила Яра просто.

Долбушин недоверчиво усмехнулся:

– Слива – бессмертие? Отчего именно слива?

– А почему яблоко – познание добра и зла? Отчего не апельсин? – ответила Яра.

Долбушин замолчал, серьезно глядя на сливу.

– А что с тайником? – спросил он.

– Яра разбросала закладки. Они все еще довольно близко друг от друга, но уже не опасны для миров.

Долбушин посмотрел на Ула, на Яру, на малыша у нее на руках. Протянул руку к сливе и взял ее. Видимо, закладка начала рассказывать ему о себе, потому что он стал серьезным и задумался. Он держал сливу в руке, а она истекала ему на ладонь соком.

– Вы пробовали? Откусывали? – спросил Долбушин.

Яра мотнула головой:

– Нет.

– Отчего? Не хотите стать бессмертной? Вот вам счастье на блюдечке – а вы фыркаете?

– Я уже бессмертна. Все бессмертны.