— Вы неправы. Я могу помочь. Я ведь все понимаю. И пусть я никогда в жизни не видал его…
— О ком вы?
— О вашем сыне.
— Не надо. Я запрещаю.
— Но послушайте же меня… Вам нужно с кем-то говорить о нем. И никто не поймет вас так, как я.
— Почему вы так решили?
— Разве вы не понимаете — почему?
— Молчите! — сказала Мила поспешно. — Молчите!
— И вы знаете, что я сделаю для вас все, что могу… и даже больше: то, чего сделать нельзя, за что не возьмется никто, кроме меня.
— Не знаю, что вы имеете в виду. Но если думаете, что помогаете мне, то ошибаетесь: я стараюсь не вспоминать…
— О возвращении?
— Ни о чем. Хочу жить сегодняшним днем…
— Но в сегодняшнем дне есть я!
— Для меня, — сказала она равнодушно, — нет никого.
— Поверьте… поверьте, и я был бы рад не думать о вас. От этих мыслей мне не становится легче. Но не могу, не могу…
Не помогает зелье, подумал капитан. И ему тоже. И всем?
— Я хочу на Землю, — говорила Мила. — К сыну…
— Вы думаете, это реально?
— Да! Я верю доктору Карачарову…
— Но зависит ли это только от него?
— Не понимаю.
— Это, пожалуй, даже хорошо. Но запомните: если никто, даже Карачаров не сможет вам помочь — это сделаю я. Но тогда…
Наконец-то они затворили дверь.
Какой-то миг казалось, что Зоя и капитан бросятся друг к другу, обнимутся, понесут околесицу, смысл которой не в словах, а во всем сразу: в голосе, дыхании, взгляде. Мгновение прошло; оба устояли. Устюг проглотил комок. «Я тебя люблю, — хотел сказать он, — сильнее, чем всегда»… И спросил сухо:
— Почему не действует анэмо? Что ты с ним сделала?
Да просто уничтожила, — сказала она небрежно, сразу же попав в тон. — Весь запас.
— Ах, вот в чем дело. Ничего. Синтезируем.
— Не получится: рецепт тоже уничтожен.
Будь она мужчиной, капитан вряд ли сдержался бы. Но сейчас лишь стиснул зубы.
— Ты сердишься, потому что я не выполнила твоего указания? Но врач, как судья, не подчиняется никому.
— Ты ничего не понимаешь. В любой момент все может вспыхнуть, и пойдет такое…
— Ничто и не затухало. И, как видишь, все живы. А ты боишься?
— Не стыжусь признаться. Мой долг — сохранить людей. И твой тоже.
— Я и выполняю его. Берегу людей. А не просто мыслящую органику.
— Ты… ты решила, что лучше меня знаешь, что нужно и чего не нужно на корабле?
— Нет: ты не успел передать мне все свои премудрости — слишком мало мы были вместе…
— И поэтому ты выступаешь против меня?
— Не против тебя! За себя. Я борюсь за себя, и раз мое отношение к тебе — часть меня, то я борюсь и за то, чтобы сохранить его, а не задушить.
Ее отношение ко мне, подумал Устюг невесело. Интересно было бы узнать, каково оно: любовь или ненависть?
Наверное, мысль эта была написана у него на лице, потому что она сказала:
— Тебе все равно, что я теперь думаю и чувствую. Но так, как было, больше не будет. И давай закончим на этом.
Он хотел еще что-то сказать. Не сказал. Повернулся. Перед ним была дверь. Дверь, подумал он. Слишком часто в последнее время приходится закрывать двери с той стороны. А в какой стороне находится дверь, которую нужно открыть?
Он уходил по коридору, стараясь, чтобы шаги звучали уверенно, ритмично, словно ему сделали инъекцию и все неурядицы показались смехотворными, не стоящими того, чтобы тратить на них силы, отнимая их у более серьезных дел.
Первую неделю Карачаров не анализировал проблему. Он думал о себе. Приводил в порядок нервы и мозг. Настраивал себя медленно и упорно, как сложнейший инструмент. Это была трудная работа с успехами и отступлениями. Волнами набегали сомнения и страхи. Тогда физик концентрировался на мелочах, на легко разрешимых частностях. Маленькие победы ободряли, помогали сохранить веру в себя.
Когда сомнения стали возвращаться все реже, Карачаров решил, что готов к работе.
Потом он несколько дней штудировал записи совещаний, на которых Земля решала их судьбу. Он не надеялся найти в них что-то, что помогло бы в работе, но добросовестно проанализировал все, что там говорилось, чтобы потом можно было от всего этого отмахнуться.
Затем наступила очередь теории. Когда записанные на кристаллах в корабельном, почти неисчерпаемом информатории, гипотезы и уравнения стали его собственностью, он почувствовал, что может сделать шаг не по чужим следам, а в новом направлении.
Карачаров не знал, в чем будет заключаться решение, но интуиция, заработав, подсказывала, что решение близко и оно будет правильным. Интуиции физик привык доверять не менее, чем математике, хотя и по-иному. Интуиция придавала уверенность, и он охотно делился этой уверенностью со всеми. Надежда, вызванная им в людях, в свою очередь, возвращалась от них к нему самому и была, возможно, одним из оснований, на которых зиждилась его подсознательная убежденность в успехе.
И все же чего-то для успеха не хватало.
