Она покрутила ключик и выпустила его, и он сверкнул, как золотая рыбка, пойманная на тонкую цепочку.
— Ну, почему же так грустно, — бодро сказал Карачаров. — Вы еще вернетесь к себе…
— Я верю, — живо откликнулась она. — Иначе… — Инна помолчала, потом сказала по-прежнему грустно: — Только вернусь я не к себе.
— Понимаю…
— Нет, вряд ли. Жизненный опыт ценят почему-то в мужчинах, в женщинах — не очень… Я не это имела в виду. Кто-то живет в моем доме, и все, что оставалось там, уже перекочевало, наверное, в утилизаторы. Все, что имело значение только для меня: мелочи, вещи, дорогие по воспоминаниям… Впрочем, зачем я это? Ни к чему.
Она резко встала, ухватила цепочку, лихо завертела ключик, задрала подбородок — вошла в образ бодрой женщины, которой не страшны никакие опасности: ни возраст, ни одиночество, ни дожитие своего века где-то, вдали от всего… Инна шагнула было в сторону, но вернулась и наклонилась к физику, который, конечно, опять забыл подняться, когда встала женщина:
— Я вам верю, все мы верим. Без этого нам не выдержать. Только нельзя ждать слишком долго. — Она доверительно улыбнулась. — Постарайтесь побыстрее.
Карачаров не хотел откровенничать, но как-то само по себе получилось, что он развел руками и сказал!
— Да вот что-то не очень вяжется…
Она наклонилась еще ближе; он даже ощутил запах духов.
— Вам не хватает знаете, чего? Женщины. Чтобы поплакать, чтобы потом устать и уснуть, ни о чем не думая. Нет, я вовсе не свихнулась на этом — я знаю, что говорю.
Она выпрямилась и пошла к выходу, ступая упруго, как Девушка. Тоже сыграла или в этот момент, может быть, ощущала себя такой?
— Вот черт, — сказал физик, чувствуя, что краснеет.
Петров выпустил струйку дыма и поглядел вслед Инне.
Когда она вышла, старик проговорил:
— Она — женщина, будьте уверены.
— Не сомневаюсь, — буркнул физик.
— Пожалуй, единственная у нас. И спятит, вот увидите. Женщина — та, кто не может без любви. К человеку, к идее, ко времени — к чему угодно. Вот насчет остальных у меня сомнение.
— Вы это преподавали школьникам? — сердито спросил Карачаров.
Петров искоса взглянул на него.
— Косность мышления, — сказал он. — Если вам, предположим, представляют человека в качестве садовника, то вы по инерции думаете, что он всю жизнь был садовником, этого хотел, этому учился. А может быть, год или два назад он исследовал вулканы где-нибудь на Ливии или в системе Антенны.
— Ага, — сказал сбитый с толку физик. — Значит, вы работали на Ливии?
— Нет. Просто я мыслю образами.
— Тогда вам надо беседовать с Истоминым.
— А вам — с доктором Серовой, — заявил Петров. — Именно этого вам хочется.
— Неужели? — спросил физик не без иронии.
— Именно.
Физик хотел вспылить, но раздумал.
— Кажется, так оно и есть, — сказал он мрачно. — Ну, и что?
Петров не ответил — он вытащил из пачки надорванную сигарету и теперь сосредоточенно заклеивал ее клочком бумаги.
Набег, думал Нарев. Просто какой-то пиратский набег. Интересно…
Он шел в инженерный пост к Рудику и посмеивался. Шел, хотя пассажирам заходить в энергодвигательный корпус не рекомендовалось — это была вежливая формула запрета.
Увидев путешественника, Рудик, кажется, удивился и несколько мгновений колебался, не указать ли гостю на дверь. Но чувство гостеприимства одержало верх, и инженер, стоически справившись с удивлением, указал Нареву на стул и достал чистый стакан.
— Сейчас, — сказал Рудик, — я вам заварю свеженького.
Они пили чай долго и серьезно, словно занимались тонкой работой. Разговаривать за чаем было удобно: в нужный момент можно было помедлить с ответом, отпив глоток и долго смакуя чай; это Нарев знал давно.
Прошло минут пятнадцать, прежде чем он сказал:
— Что-то вы редко показываетесь наверху.
Рудик отпил, выдохнул воздух и пояснил:
— Хозяйство большое. — Он обвел рукой пост, подразумевая все, что находилось в сферическом объеме энергодвигательного корпуса. — Дел хватает. Одно, другое… Наливайте, будьте любезны.
Нарев налил. Чай был ароматный и почти черный, пить его полагалось без сахара, чтобы не портить вкус.
— Ну, у вас, думается мне, все в полном порядке.
— М-м, — промычал Рудик, поднося стакан к губам.
— Только вот батареи, — продолжал Нарев.
Рудик помедлил, потом отпил и поставил стакан.
— Да, батареи, — сказал он и умолк.
Нарев подождал, потом отхлебнул чай и тоже поставил стакан.
— Вот именно, батареи. Что вы о них скажете?
Рудик подумал, медленно, обеими руками поворачивая стакан на столе.
— Все, что мог, я доложил капитану, — наконец ответил он. — Степень риска неоправданно высока. Мы пойдем на него, если Карачаров добьется успеха. Только в этом случае.
— Ага, — проговорил Нарев. — Резонно. Только можно подумать, что вы не очень-то спешите на Землю.
Рудик взвесил стакан на ладони, но пить не стал.
