Она опять посмотрела на Эдди и на стрелка – тревожными, смущенными, смятенными темными глазами – и тогда уже спросила:
– Где я? Кто меня вез? Как вышло, что я здесь? И, уж если на то пошло, как вышло, что я одета, коль скоро я сидела дома, в халате, и смотрела ночные двенадцатичасовые новости? Кто я? Где? Кто вы такие?
"Она спрашивает "кто я?" – подумал стрелок. – Дамба прорвана, вопросы хлынули потоком; этого следовало ожидать. Но этот вот вопрос – "кто я?"… даже сейчас она, по-моему, не знает, что задала его.
И когда она его задала".
Ибо она задала свой вопрос до.
До того, как поинтересоваться, кто такие они, эта женщина спросила, кто она.
Эдди перевел взгляд с прелестного юного/старого лица негритянки, сидевшей в инвалидном кресле, на Роланда.
– Это как же так она не знает?
– Не могу сказать. Должно быть, шок.
– И шок откинул ее обратно аж в гостиную, где она сидела до того, как отправиться в Мэйси? Ты уверяешь меня, будто последнее, что она помнит – это как сидела в халате и слушала треп какого-то прилизанного хлыща про то, что во Флорида-Киз нашли того конченого типа, который взгромоздил на стену рядом с лично добытым ценным марлинем левую кисть Кристы Мак-Олифф?
Роланд не ответил.
Оторопев еще сильнее, Владычица сказала:
– Кто такая Криста Мак-Олифф? Одна из пропавших без вести участников "Рейдов свободы"? ["Рейды свободы" осуществлялись в рамках движения за права человека; целью этих рейдов было выявление дискриминации по отношению к цветному населению в общественном транспорте].
Теперь настала очередь Эдди не отвечать. Участники «Рейдов свободы»? Это-то, черт возьми, кто такие?
Стрелок коротко взглянул на него, и Эдди без особого труда смог прочесть в его глазах: «Она в шоке, ты что, не видишь?»
«Роланд, старина, я понимаю, о чем ты, но шок отшибает мозги только до определенной степени. Когда ты вломился ко мне в башку, точно Уолтер Пэйтон под «крэком», я и сам испытал легкое потрясение, но мои банки памяти оно не стерло».
Кстати о шоке, еще одну изрядную встряску Эдди получил, когда Владычица Теней проезжала в дверь между мирами. Он стоял на коленях над безвольным телом Роланда, и нож уже почти касался уязвимой кожи горла… впрочем, сказать по правде, воспользоваться им Эдди все равно бы не сумел, во всяком случае, в тот момент: загипнотизированный, он не сводил глаз с дверного проема – там, в универмаге Мэйси, полки по обе стороны прохода стремительно помчались вперед. Это опять напомнило Эдди «Сияние», где зритель видел то же, что и маленький мальчик, который ехал на трехколесном велосипеде по коридорам населенного призраками отеля. Он вспомнил, как в одном из коридоров мальчуган увидел страшную парочку – мертвых двойняшек. Проход, на который Эдди смотрел сейчас, заканчивался куда более по-земному – белой дверью. На ней скромными печатными буквами было написано: «Просим брать для примерки не больше двух вещей одновременно». Да, это, несомненно, был универмаг Мэйси. Точно, Мэйси.
Метнувшаяся вперед черная рука распахнула дверь. Позади мужской голос (голос фараона, если Эдди хоть раз слышал, как орут менты… а в своем времени он их переслушал немало) надрывался: «брось, там нет выхода, только хуже будет, напрочь все себе изгадишь»; слева, в зеркале, Эдди мельком увидел негритянку в инвалидном кресле и, как ему потом вспоминалось, подумал: «Господи Иисусе, он ее догнал, факт, вот только вид у нее по этому случаю не больно-то радостный».
Тут все завертелось, помчалось по кругу, и в следующую секунду оказалось, что Эдди смотрит на себя самого. Открывшаяся взору Эдди картина стремительно помчалась на него, и молодому человеку захотелось вскинуть руку с ножом, закрыться – ощущение, что он смотрит двумя парами глаз, внезапно сделалось непереносимым, бредовым, чересчур противоречащим здравому смыслу, и, не загородись Эдди, непременно свело бы его с ума – но все происходило слишком быстро, чтобы что-то успеть.
Инвалидное кресло проехало в дверь. Оно прошло впритык; Эдди услышал, как пронзительно скрипнули о косяки ступицы. В тот же миг он услышал еще один звук, густой, чмокающий, точно что-то рвалось; звук этот вызвал в памяти какое-то слово
(плацентарный),
которое Эдди не вполне мог припомнить, поскольку не знал, что знает его. Потом женщина покатила по плотно слежавшемуся песку в его сторону. Она уже не казалась злой, как черт, – честно говоря, она вообще мало походила на ту бабу, которую Эдди мельком увидел в зеркале, но он полагал, что это не удивительно: когда ни с того, ни с сего выезжаешь из примерочной Мэйси на берег моря в каком-то Богом забытом захолустье, где попадаются омары величиной с маленькую колли, то слегка захватывает дух. Это, сознавал Эдди Дийн, он может лично засвидетельствовать.
