По старой профессорской привычке Владимир Иванович скрупулёзно записывал все свои действия и планы, используя для этого карты памяти и университетский компьютер. В этом деле ему помогал худощавый молодой человек, лет тридцати, в старомодных очках с толстыми стёклами и изгрызанными под корень ногтями, порекомендованный одним из членов их группы. Несмотря на невзрачную внешность, паренек настолько хорошо разбирался в технике, что, казалось, мог запрограммировать солнце вставать на западе и садиться на востоке. Также Владимир Иванович начал работу по поиску своих единомышленников в армии, чтобы, когда придёт нужный момент, они могли встать и переломить ситуацию в его пользу. Одним из таких доверенных людей был некто дядя Гена, занимавший довольно высокую должность и имевший доступ к некоторым закрытым военным данным. Он и сообщил профессору о том, что, если он хочет довести своё дело до конца, то ему надо поторопиться – какая-то информация о готовящейся революции просачивалась сквозь многочисленные документы под грифом «совершенно секретно». Владимир Иванович задумался. На тот момент ему катастрофически не хватало времени и людей, а также необходимого оружия и, возможно, решительности. В первый раз за эти изнурительные полгода ему стало казаться, что у него ничего не получится, и слухи от дяди Гены косвенно это подтверждали. Нет, он пока не был готов сдаться, но, может быть, сейчас стоило затаиться, сделать паузу, оценить обстановку и ещё раз поговорить со своими людьми. Он знал, что рано или поздно опять наступит переломный момент, и когда этот момент наступит он обязан быть начеку, чтобы воспользоваться им.
Конечно, профессору приходилось создавать видимость работы. Он каждый день приходил на кафедру и деловито шуршал никому не нужными рефератами и курсовыми. Лекций было мало, и отсидев свои положенные пять часов, он стремительно нёсся домой, чтобы провести остаток дня в своей комнате, запершись на ключ, и строго-настрого запретив детям к ней приближаться. Он что-то писал, потом зачёркивал, потом снова писал и сжигал ненужные бумаги. Ночью он опять пробирался на кафедру и перепечатывал свои записи на компьютере. Иногда к нему заходил Константин в своих неизменных толстых очках, и они шепотом обсуждали что-то, а программист понимающе кивал и быстро щёлкал пальцами по клавишам своего ноутбука. Профессор окончательно поседел и постарел, как будто так и не свершившаяся революция выпила из него всю жизненную энергию.
Государство постепенно менялось. В новостях всё чаще говорили о приближающейся войне и атакующих со всех сторон террористах. Говорили ещё, что Малинин, давший людям столько свободы, пропустил главную угрозу для их существования – иноагентов, внедрявшихся в общество и стремящихся разворовать и продать всё народное богатство. Говорили, что новая власть будет бороться с ними, а граждан просили быть осторожнее и лишний раз ни с кем не общаться. В конечном итоге, власти ввели комендантский час, с 10 вечера до 7 утра, и поговаривали о том, что, возможно, в ближайшем будущем, людям придётся оставаться дома ещё дольше. О Малинине постепенно забыли. Иногда его имя мелькало в политических трансляциях, но не как имя первого честно избранного народом президента, а как пример легкомыслия, которое чуть не довело Государство до катастрофы. Рогову от этого было вдвойне больнее. Если бы Малинин просто перестал существовать, он ещё смог бы с этим как-то смириться, но опошление бывшего народного героя вызывало в нём горечь и бурю негодования.
А потом, на одном из совещаний их уже совсем малочисленной группы, было принято решение отступить, которое острым ножом вонзилось в сердце профессора, но пойти против решения большинства он не мог. Был разработан план, совершенно невероятный и с трудом осуществимый, соединяющий прошлое и будущее, мечты и реальность. Каждый из оставшихся членов группы взял на себя маленький кусочек этого плана, и они в последний раз вместе приступили к работе.
