Рука начинает болеть так, будто кто-то вырывает кости прямо через мясо. Шеферель шипит и трет запястье левой, но легче не становится. Через пару минут кожа чернеет, плотнеет и вдруг мгновенно ощеривается тонкими пластинами чешуи. Золотистые когти сантиметров по семь каждый, украшают пальцы. Шеф морщится, неслышно плюется, но где-то на самом дне его глаз проступает страх.
Свет в кухне вспыхивает так резко, что на мгновение Шеферель слепнет. На секунду сердце захлестывает паника, но тут он видит, что на пороге стоит Черна — сонная, лохматая, в одной из своих непомерных размеров футболок, заменивших ей ночные рубашки.
— Шеф, — она щурится и трет глаза, — ты хоть иногда спишь?
Опомнившись, Шеферель кидает панический взгляд на свою руку, но с ней все в порядке — обычная человеческая рука, немного узковата для мужчины. Ничего особенного.
Он выдавливает из себя улыбку, хотя перед глазами стоит та согнутая фигура из сна, и делает большой глоток кофе.
— Иногда сплю, но ты этого не видишь, — сонная Черна не замечает, как дрожит в его пальцах сигарета.
Она скользит взглядом по его взлохмаченным волосам, по расстегнутой рубашке, хмыкает и тянет:
— Пошли обратно? Мне не спится, когда ты не в комнате.
Он кивает, обещает прийти, как только допьет, а сердце бьется как все колокола мира разом. Ему страшно — и за нее, и за себя. Может быть, и правда уехать? Бросить все? Но она... она не поедет. Особенно сейчас, когда вернулся Оскар — глава оборотней все еще значит для нее очень много. Да и та папка, что он сам оставил для нее на столе. За всей это кутерьмой с Представителями и внезапной ломкой (а ведь он просто спустился Вниз с Оскаром, решив вспомнить былые дни, когда туман они патрулировали вдвоем!) Черна вроде бы забыла о ней, но если только вспомнит и начнет копать... Она уже никогда не уедет.
Шеф вздыхает и прикрывает глаза, пытаясь привести мысли в порядок.
Он не может уехать один. А она не поедет за ним — они не настолько близки.
Шеф жмурится, сжимая пальцами переносицу. Надо показать ее Борменталю. Завтра же. Сегодня времени не было — разобравшись с возвращением Оскара и спихнув на дежурство эту вампиршу, он остаток вечера провел с Черной. Казалось, все было как обычно: стоило ему вернуться, она успокоилась за считанные секунды. Однако отпускать оборотня Вниз Шеф не решился — не дай боги, опять нападут.
Шеф допивает кофе, ставит кружку на белоснежный, не тронутый готовкой, стол и уходит в спальню. Он сядет на самый краешек кровати и будет сидеть там пока она не заснет. А потом — потом он тихонько ляжет рядом и будет слушать, как она дышит в темноте, уверенная, что он защитит ее от всех напастей, и не знающая, что это не так.
На следующее утро Шеф кинулся к Борменталю, как только они приехали в Институт. Черна осталась в кабинете, с удовольствием упав в одно из его кожаных кресел — с того момента, как она бросилась ему на шею у Столба прошло чуть больше двенадцати часов, и десять из них она проспала.
Борменталь понимал все без слов. Он осуждающе глянул на Шефереля из-под белого колпака и, не говоря ни слова, двинулся вперед по коридору. Едва достающий боссу до пояса, доктор, тем не менее, заставил его почувствовать себя маленьким ребенком, который натворил дел и теперь не знает, как вывернуться.
Борменталь решительно пресек попытку проследовать за ним в кабинет, и Шеф остался снаружи, подпирать стены. Он пытался прислушиваться, но ничего не вышло — видимо, доктор воспринимал понятие врачебной тайны более чем серьезно.
Шеф расхаживал по коридору туда-сюда, покусывая пальцы, и никак не мог перестать задавать себе один и тот же вопрос: что, если бы он ничего не сделал? «Она бы умерла, — тут же отвечает внутренний голос, — и ты бы потерял лучшего друга».
И остался бы жив. Был в безопасности.
Шеф рассеянно трет правую руку, сам не замечая нервности своих движений. Осмотр все длится, и он не выдерживает — уходит в кабинет к Оскару и там, сидя на столе по своей давней привычке, ничего не говорит, а оборотень ничего не спрашивает, и они прекрасно понимают друг друга.
— Можно меня ненадолго оставить в покое?
— Нельзя, — Борменталь, все еще больше похожий на морскую свинку, чем на врача, резко сдергивает с меня плед, и в затылке тяжело тюкает от мгновенно ударившего в глаза света.
Я прикрываю их рукой, пытаясь проморгаться, и сажусь, недовольно бурча.
— Что случилось?