Я долго не могла понять, как называть его, и в итоге мы остановились просто на именах — Черна и Роман. Не буду врать, что отношения наши складывались идеально или что не было взаимной неловкости, но из-за моей откровенности все пошло проще, чем можно было ожидать. Сначала Роман немного отстранился от меня, но когда услышал, что в нем есть ген оборотничества, пусть и не в активной форме, заметно расслабился. Мы встречались после работы и говорили часами — в конце концов, мы оба были просто людьми, у которых никого не осталось.
И он был единственным, что случилось хорошего в моей жизни с тех пор.
Эпилог
1.
С битвы с Домиником прошел почти год. Все так или иначе встало на свои места и снова начало работать. Кто-то их нелюдей вернулся, поняв, что опасность миновала, кто-то нет. Никакой опасности из Москвы больше не исходит — проведя у нас несколько недель после восстановления, Всполох уехал в столицу и взял там все под свой контроль. Если учесть, что он по факту присягал на верность Оскару и Шефу, пусть их сейчас и не было, можно сказать, что из самостоятельной организации нелюди Москвы превратились в наш филиал. Многие из них погибли Внизу, а те, кто остался жив, было настолько напуганы происходящим, что без раздумий приняли командование Всполоха.
Он часто ездит по стране, выискивая новых нелюдей, некоторые под его руководством стали ездить в Европу. Из Института тоже собираются такие экспедиции, и, найдя кого-то, мы предоставляем им самим выбрать, в каком городе осесть — времена гонки прошли, и я надеюсь, что навсегда.
Виктор немного отошел от дел, когда в город стали возвращаться оборотни, предоставив разбираться с ними Жанне. Она, конечно, была одной из младших по опыту, но во многом помогала ему на первых порах, да и с административными сложностями прекрасно разбиралась. Я не сразу заметила, что, как только группы укомплектовали, Жанна перестала спускаться Вниз. Не мне ее осуждать.
В кабинете Оскара никто не поселился, но дверь была открыта. Иногда кто-то заходил туда, чтобы побыть в одиночестве. Постепенно народу стало все больше, и в итоге его кабинет превратился во что-то типа мемориальной комнаты отдыха. Как похоже на него.
В кабинет Шефа никто не заходит. Никогда.
Я настояла на мемориальных табличках. Китти пыталась доказать, что это глупо, но неожиданно меня поддержала Жанна — ей потери дались почти так же тяжело, как и мне.
Айджес, пропавшая в день боя, так и не вернулась. Сатрекс тоже ничего о ней не знала. Мы пытаемся найти Изабель, которая была правой рукой Доминика — московские сказали, что только она могла снять блокаду. Иногда приходят известия, как будто ее видели то в одном городе, то в другом, но расстояние между ними настолько велико, что поверить в такую скорость перемещения крайне трудно.
Я по-прежнему работаю с Чертом, не так давно к нам вернулась Вел. Отец иногда заезжает за мной на работу, если я заканчиваю вечером, чем порождает ворчание и недовольство среди нелюдей, но мне все равно — в конце концов, в нем есть ген, иначе он просто не мог бы найти здание Института. Потеряв всех, кто для меня что-то значил, я цепляюсь за него, как утопающий за соломинку, изо всех сил стараясь это скрыть. Но, кажется, можно так уж и не притворяться.
Жизнь наконец стала входить в норму.
2.
Я сделала то единственное, о чем просил меня Шеф — я выжила. Не скажу, что я оправилась от их потери. Скорее, просто смирилась. Но в какой-то части меня навсегда останется пустота, и никто никогда не сможет заполнить ее. Знаю, что в Институте начали шушукаться из-за моего полного безразличия к другим нелюдям, но мне все равно. Я не могу представить никого на месте Шефа.
Каждый раз перед сменой, подходя к Столбу, я долго смотрю на узор постамента. И мне кажется, что в этом барельефе появилось что-то от нашей битвы, как будто в память о произошедшем. Иногда на одной из сторон мне мерещится Шеф...
Когда никто не видит, я прихожу в его кабинет. Закрываю за собой дверь, зная, что никто не войдет сюда, прислоняюсь к ней, и стою так, не включая свет, часами. Я вспоминаю все, что произошло здесь. Как он разглядывал меня, когда я только появилась. Как мы обсуждали мою звериную форму. Как он сказал, что Оскар не заинтересован во мне, и как я с горя запьянела с одного глотка виски. Как он поцеловал меня, чтобы привести в чувство. Как отчитывал, сухо глядя перед собой холодными голубыми глазами... Я скучаю по нему так истово, что стоит об этом подумать, и хочется выть, сжавшись в комок. И каждый раз, заходя в кабинет, я невольно надеюсь, что увижу в кресле темный силуэт с бокалом в руке. И каждый раз кресло пусто.
Он просил меня жить дальше — и я живу, чего бы мне этого ни стоило. Иногда мне кажется, что я слышу его шепот в ветре, что чувствую запах моря и ветра в солнечную погоду. А когда на город опускается туман, я каждый раз вздрагиваю, ощущая на плече прикосновение, которого не может быть.