— Тонюшка, ты иди, иди. Не надо это тебе слышать. — Елена Павловна погасила свет в кухне, села к столу, задумалась. В чем и перед кем она виновата?
Она не слышала, как, сказав: «Ну ладно, побегу я», ушла, стараясь не хлопнуть дверью, Антонина Егоровна. Мысли роились, как пчелы в потревоженном улье. «Может, и Ваня где-то вот так мучается? А возьму его — всем, кроме меня, в тягость станет. Уйти на квартиру? Или в кооператив на очередь записаться? А что? К внучатам стану приходить по вечерам. А может, съездить в этот госпиталь? И когда в Сталинграде была, не зашла в госпиталь инвалидов войны. Простить себе не могу… А там, говорят, большой госпиталь…»
Неслышно подошел Вася, сел напротив.
— Мам, вы не разбрасывайтесь. Решили в Минск и Ленинград, туда и надо. Если время останется, можно заехать сюда, — он кивнул на зал, имея в виду госпиталь. — И еще куда-нибудь.
— Какой Минск, Вася, если это было в первые дни войны? А Иван жил у нас в начале сорок второго. Я просто рассказывала то, что слышала по радио, что меня встревожило: какие люди, какие герои! Ну разве не могу я рассказывать просто так?.. Ладно, давайте ужинать, а то сегодня у нас все как-то не по-человечески. Аленка, Ванюшка, идите за стол!
Ужинали молча. Даже дети, не понимая, что произошло, приумолкли и с тревожным любопытством поглядывали на взрослых.
— Пей, пей, не лови ворон! — Зоя подлила Ванюшке чаю в блюдце, добавила в розетку варенья. — Пей!
«Да, что-то невесело становится в нашем доме, — думала Елена Павловна. — Видно, и впрямь кончать надо эти поездки да разговоры о войне».
После ужина так же молча мыли они с Зоей посуду.
— Ма, я с тобой лягу сегодня, а? — смущенно и виновато спросила Зоя.
— Да уж вроде вышла ты из детского возраста, — сдержанно ответила Елена Павловна, не глядя на нее.
— Так только вышедшие из детского возраста и могут вспоминать его, — засмеялась Зоя и тут же испуганно смолкла, поняв, что словами этими невольно наталкивает мать на мысли о Плетневе.
«Нет, не поеду я, наверное, ни в какой Ленинград, — снова подумала Елена Павловна. — Худо в доме, тяжело. И все из-за этого…» Ей стало грустно — она уже, кажется, не умела проводить отпуск дома. Сколько узнала, сколько повидала! «Ну вот и хорошо, — сказала она себе. — Мир повидала, людей поглядела. И будет. Завтра заберу у начальника цеха заявление об отпуске, порву. И точка».
Она ушла к себе в спальню, села на кровать. Нижняя половина стекол в окне замерзла, разрисовалась сказочным узором зимнего леса с аллеями белых пальм. Хорошо было думать, глядя на этот узор. Елене вспомнились вдруг поездки в разные места, в разные города. Вот Новороссийск. Свернувшись в клубок, лежал он на дне глубокой долины, окруженный холмами, заросшими кустарником и потому похожими на спины пасущихся овец. И словно запутавшиеся в зарослях кустарника, белели на склонах холмов аккуратные маленькие домики. Будто дети, которые, зазевавшись, не успели сбежать вниз в долину, с тоскливой завистью глядели они на занятый собой, совсем не замечавший их взрослый город. Таким представился Елене Павловне Новороссийск из окна поезда. Потом она увидела его другим — с красивой бухтой, в которой высились над причалами громадные тела белоснежных кораблей.
В Сталинграде была Елена Павловна осенью — в начале октября. На склонах Мамаева кургана изумрудно зеленела трава, на клумбах еще цвели цинии, петуньи, табак, георгины, махровые хризантемы и астры, похожие на белых пуделей. Пока она смотрела на город, пошел снег — крупный, пушистый. Он таял на лету, и листва акаций, трава и цветы, умытые им, становились свежее и ярче. Только молоденькие каштаны и уже пожелтевшие клены колыхали ветвями, будто не желая, чтобы снег касался их. Через минуту весь город был затянут белой кружевной метелью — тихой и ласковой. Уже не видно было ни улиц, ни домов, ни Волги, только почерневший влажный асфальт под ногами.
— Георгины это любят. Им теперь самый раз, — говорила вечером женщина, с которой Елена Павловна познакомилась в поезде и которая пригласила ее остановиться у себя. Женщина одна жила в маленьком саманном домишке с крохотным двориком, засаженным цветами. Отгороженный частоколом из прутьев, домишко этот стоял среди многоэтажных зданий, которые, как гулливеры на лилипута, смотрели на него сверху вниз множеством своих окон. И он — кособокий, подслеповатый — выглядел среди них неприлично, как голый урод, и даже прекрасные георгины не могли скрасить этого ощущения.
