«Знаете…» Сердце вздрагивает больно. Может, Зина, его мать, рассказала Шурику все? И может, даже показывала карточки? Ведь с Алешкой, твоим братом, мы учились в одном классе и не раз фотографировались — то как участники физкультурных пирамид, то при сдаче норм на значки ГТО и ГСО…
— Я смутно, но, кажется, помню ваше лицо, — продолжает Шурик. — Вы давняя мамина знакомая, да?
Минуту назад желавшая рассказать ему все, я с облегчением перевожу дыхание: «Слава богу, не знает!» Лгу не очень уверенно:
— Н-нет, мы с нею незнакомы.
— Откуда же тогда вы знаете меня?
— Умею угадывать имена.
Шурик умолкает. Его улыбка становится чуточку насмешливой.
Что я наделала? Зачем эта нелепая, неуместная шутка? Теперь он замкнется. А мне надо, надо слышать его голос!
Поезд часто останавливается. Входят и выходят пассажиры с чемоданами, корзинами, устраиваются. Тесно и шумно.
— Выйдем? — предлагаю я.
Шурик встает, одергивает гимнастерку, гонит складки вправо и влево от пряжки ремня. Ему не было и года, когда ты видел его в последний раз, и около четырех, когда тебя не стало. Откуда же это поразительное сходство и манера держаться, сидеть, даже поправлять гимнастерку?..
— Куришь? — спрашиваю я, когда мы выходим в тамбур.
— Нет. Пробовал. Не понравилось… Ребята подтрунивали: слабак! Знаете, такое безобидное давление на самолюбие? Слабо́, мол, начать курить. А ты сразу: «Вот и не слабо!» Взял папиросу, закурил. Противно, тошно, закашливаюсь дымом. Но марку держу. И злюсь: а что, если начнут подначивать: слабо́ изобразить дурачка, украсть, удариться головой об стену? Что, тоже доказывать, что не слабо́?
Потом — конечно, много позже — я понял: пойдешь на поводу у кого-то или у каких-то обстоятельств, перестанешь принадлежать себе. Видел я таких, кто плывут по воле волн. Все у них наперекосяк: работают, чтобы есть, пить, одеваться. Веселятся — потому, что существует время, называемое отдыхом. А как веселятся? Часами рубятся в козла или шляются по улицам, бренчат на гитарах и поют. Вернее — не поют, а вякают. Гнусаво, некрасиво вякают красивые песни… Кричать охота: ведь не просто часы или минуты тратят люди вот так, бессмысленно, не просто время, а время жизни. Саму жизнь! Потом спохватятся: «Стыжусь, скорблю, что расточил впустую так много сил на жизненном пути, презрел спасенье, льстился суетою…» Но ведь второй жизни, в которой все можно поправить, не будет! Нам по двадцать, а мы еще ничего не сделали. Вот я, что я успел? Ничего…
Слушаю, радуюсь и удивляюсь: откуда в нем зрелость и даже мудрость? Или опыт и знания родителей переселяются в детей и взрослым надо лишь заметить и не затоптать в ребенке эти ростки?
А Шурик вдруг усмехается:
— И чего разоткровенничался? Простите…
— Ну что ты, Шурик!
— В общем-то я и не говорун. Но вот… мне почему-то не безразлично… почему-то захотелось… сказать вам…
— Это хорошо, Шурик! — говорю я и вновь чувствую неловкость. «Это хорошо, Шурик!» «Ну что ты, Шурик!» «Как ты живешь, Шурик?» И это все, что могу я сказать твоему сыну?
Поезд мчится навстречу трубам и строениям, выплывающим из сизой утренней мглы. Высокое выцветшее небо с редкими белыми облаками качается над нами в такт покачиваниям вагона.
— Вот я и приехал, — задумчиво произносит Шурик.
У меня перехватывает дыхание. Увижу ли я еще когда-нибудь твоего сына? Расскажу ли ему о тебе? Может, пока не поздно, следует рассказать сейчас, сию минуту? А поезд несется вперед стремительно, и некогда поразмыслить, подумать. Нет уж, пусть все останется так, как было…
— Ты едешь домой, Шурик? — спрашиваю я.
— Нет. В часть, — отвечает он.
«Откуда ты едешь, Шурик?» — хочу спросить я, но боюсь. Боюсь, что однажды, когда потянет нестерпимо, я могу поехать в тот город и разыскать его, твоего сына, так похожего на тебя. Прошлое потому и прошлое, что ушло безвозвратно. И все-таки как хорошо, что хоть ненадолго окунулась я в нашу с тобой юность! А еще ругала этот обшарпанный пассажирский поезд… Я протягиваю руку, улыбаюсь вымученно. Только бы не заплакать!.. Шурик задерживает мою руку в своей. Говорит:
— Будьте счастливы!
Поезд останавливается. Шурик спрыгивает с подножки вагона.
— А все-таки вы наша знакомая! — кричит он, отойдя на несколько шагов. — Я хотя и смутно, но помню ваше лицо!
Он долго машет рукой. Ласковый паренек. Уже солдат…
Гляжу в ту сторону, куда пошел Шурик, и по лицу моему текут слезы. Пассажиры ворчат — я стою в узком тамбуре у выхода, на самой дороге. Кто-то наступает мне на ногу, кто-то ударяет по ногам чемоданом.
— Гражданка, сойдите на перрон! — требует проводница. — Или войдите в вагон!
— Да, да, сейчас… я сейчас.
