Потом мы заговорили о книгах, горячились, спорили. Спохватившись — ночь, тишина, все спят! — переходили на шепот, смеялись, зажав ладонью рот. Яркая полная луна освещала веранду, свет ее падал в квадрат настежь раскрытой двери, и было немного таинственно и тревожно от царившего на веранде и там, за нею, колдовского, призрачного лунного света. И тишина вокруг тоже казалась колдовской и призрачной. Тяжелый приглушенный рокот моря, шелест листвы, сплошной звон цикад, другие ночные звуки — все воспринималось как дыхание какого-то неведомого живого существа, огромного и могучего.
— Я ведь переехала на другую квартиру, — сказала Зина. — А сегодня захотелось Корнея Леонтьевича навестить. Слышала я в тот, первый день, когда только приехала, он сказал сыну: «Мерзавец. Да еще и трус: обманул женщину и удрал!..» Все хотела объяснить ему. Но как? Стыдно. Ужасно стыдно. Но Корней Леонтьевич, кажется, и сам все понял. Не зря они ко мне так…
Зина вздохнула тихонько. Она опять, как в самом начале, когда только пришла, говорила каким-то безличным, ровным, спокойным, даже монотонным голосом.
— Вроде бы состоялся разговор. И вроде бы нет. А груз тяжелый. Совесть пощады просит.
Я не видела Зининого лица, но мне казалось, что Зине нехорошо, что она себя плохо чувствует.
— Вот я ни с того ни с сего и завернула к тебе, — продолжала Зина. — Тебе, наверное, важно знать все это? Ведь ты его любишь?
— Не знаю, — ответила я. В ту минуту я действительно не знала, люблю ли тебя. Меня переполняли самые противоречивые чувства. Про себя я что-то осудила в Зине, что-то отвергла, отмела. Но вместе с тем я чувствовала в ней, в ее характере и поступках какую-то силу и, отчетливо не представляя, в чем она, эта сила, кроется, думала: «А я могла бы так?»
— Надо идти домой, — вздохнув, сказала Зина и тяжело поднялась со скрипящего стула.
— Я провожу вас. Можно? — спросила я, торопливо натягивая тапочки.
— Конечно, девочка. Только мы пойдем медленно, не спеша. Хорошо?
— Как вам удобнее. — Я взяла ее за руку выше локтя и почувствовала, что рука вся потная. И платье на боку, под рукой, тоже влажное от пота.
Дома Зине стало совсем плохо, и я побежала за врачом.
У тебя родился сын! Потом ты говорил: мое письмо о сообщением об этом пришло первым.
Всю зиму в письмах к отцу, читать которые дядя Корней приглашал меня, ты справлялся о Шурике — здоров ли он, умеет ли уже говорить и ходит ли? Ты присылал деньги, строго наказывая купить то матросский костюмчик, то ботиночки, то какие-то сложные игрушки. Мы смеялись: какие ботиночки и матроски, если Шурику только три месяца? Но все-таки ходили по магазинам, ездили по всему побережью, искали веленое тобой. И потом, когда я видела уже подросшего Шурика, одетым в то, что было куплено по моему выбору, при моем участии, мне казалось величайшей несправедливостью, что он — не мой сын…
Твоя вторая крымская весна была в сорок первом. Цвели абрикосы, персики, яблони, вишни. Отцветавшие иудины деревья сыпали на землю блеклые цветы — розовые, белые, фиолетовые. Расставляя среди листьев сложнейшие белые подсвечники, зацветали каштаны. Солнце ослепительным сиянием заливало город и море. Казалось, что даже крутобокие белые облака, дремавшие ночью на верхних, близких к горам улочках, а утром нехотя сползавшие в ущелье, излучают тончайшее сияние.
Город украшался гирляндами электрических огней, алыми стягами, первомайскими лозунгами, плакатами, транспарантами. Предпраздничная суета, оживление пляжей, ароматы цветущих деревьев, запахи талого снега, приносимые с гор и сливавшиеся с запахами водорослей и особой — морской — свежести, — все это будоражило, звало на улицы. Дома, квартиры существовали теперь, как чемоданы, необходимые лишь для того, чтобы хранить в них вещи. Во дворах, в садах, на верандах и террасах появились топчаны, койки, раскладушки, гамаки. Даже спать людям хотелось под звездами.
Ты — уже капитан — приехал в день Первомая. У тебя пышная светлая шевелюра. Ты подтянут, изящен, строен, как бывают стройны и изящны кадровые армейские командиры. Вчетвером — ты, Алешка, дядя Корней и я — идем мы на кладбище. На могиле твоей мамы, положенные мной накануне вечером, еще не увяли ромашки. Ты кладешь руку на плечо Алешке, словно говоря: «Молодец…» Четверым, нам тесно на скамеечке внутри ограды. Мы сидим бочком, плотно прижавшись друг к другу, и долго, молча смотрим на кресты и памятпики, на город, лежащий на холмах внизу, на серебряно трепещущее море.
Дядя Корней встает со скамеечки первым. Будто проверяя прочность узорчатой железной ограды, легонько трясет ее. Распахивает и закрывает калитку — не заржавела ли? Потом поднимаешься ты и направляешься по тропинке влево.
