— А если бы вы знали, — продолжал рассказывать Покаи, — в каком ложном свете белые стремятся представить красных! Кого они только не натравляют на них! Но толку от этого мало. Бросили они на борьбу с партизанами своих конников, но красные перебили их, ну, как это делается в честном бою. А колчаковцы что сделали? Взяли да и сами изуродовали трупы павших в бою казаков и выставили их на всеобщее обозрение. Смотрите, мол, что сделали красные со своими противниками. Правда, им мало кто поверил. Многие даже и смотреть-то не захотели.
Допоздна засиделись друзья в кофейне. Время за разговором бежало незаметно. Договорились, что в случае необходимости они снова встретятся в солдатском лагере. Двое гостей остались ночевать в этом лагере, а трое офицеров разошлись по своим баракам. Благо никаких часовых у ворот не было и в помине.
Покаи и Керечен навестили еще кое-кого из своих знакомых, в первую очередь, разумеется, товарища Дорнбуша, который тоже не терял надежды на лучшее будущее.
У настежь распахнутых ворот лагеря они случайно встретили старого знакомого Белу Цукора. Бела сильно исхудал, на его бледном лице выделялись только глаза, горевшие нездоровым лихорадочным блеском.
— Сервус, Бела! — поздоровался с ним Покаи. — Ты что, не рад встрече? Скоро здесь будут красные!
Цукор безнадежно махнул рукой.
— Меня это уже не интересует, — проговорил он еле слышно, и в его голосе не чувствовалось ни капли надежды.
— Ты же еще недавно так ждал их прихода!
— Ждал, да ждать устал…
— Это почему же?
— Они тоже хороши!
— Брось ты!
— Говорят, они разоряют церкви…
Они вскоре распрощались с Белой, и Керечен, выйдя за ворота лагеря, сказал:
— У меня такое впечатление, что наш Бела тронулся. Долго ему не протянуть: ведь он же серьезно болен чахоткой.
У дверей дома Керечена поджидала встревоженная Шура.
— Приехал муж сестры. Грозится убить меня. Ему насплетничали, что у меня есть любовник.
«Интересно, что это за человек? — думал Керечен. — То ли это глупый как пробка мужик, то ли хитрый и опасный проходимец… Всякие люди есть на свете. Конечно, мне он не страшен и сделать ничего не сможет, так как всем ясно, что колчаковцы доживают последние деньки. У него небось и оружие имеется, так что с ним придется вести себя осторожно. По пустякам рисковать собственной жизнью, конечно, не стоит. Сейчас в Красноярске, как в Ноевом ковчеге, всякой твари по паре: здесь собрались все, кто бежит на восток. Кто бежит по приказу, кто — по собственной глупости… Интересно, где сейчас проходит линия фронта? Да и имеется ли таковая вообще? Как бы там ни было, но нужно соблюдать осторожность, так как в городе пока еще белые. Они хоть и находятся при последнем издыхании, но еще могут пустить кровь…»
— А где сейчас муж твоей сестры? Чем он, собственно, занимается?
— Ничем! Водку пьет… Будет лучше, если ты сегодня переночуешь у Покаи… Очень боюсь я за тебя.
Керечен некоторое время постоял в нерешительности.
— Сколько дней он здесь пробудет? — спросил он потом у Шуры.
— Не знаю… Он с фронта сбежал и возвращаться туда не думает.
— Ну тогда я сам с ним поговорю!
— Не надо, Иосиф, не ходи! Я так боюсь за тебя! А что, если он начнет драться? У него ведь пистолет…
— Будь что будет!
Шура уже знала характер Керечена, знала, что если он на что решится, то его никто не сможет от этого отговорить. Поэтому она покорно пошла за Кереченом в дом.
Дмитрий, муж Шуриной сестры, оказался отнюдь не таким страшным, каким обрисовала его Шура. Это был молодой и красивый человек.
На столе стояла недопитая бутылка водки, лежали на тарелке соленые грибы.
— Добрый вечер, — поздоровался Керечен.
— Добрый вечер, — хриплым, пропитым голосом ответил Дмитрий, сверля налитыми кровью глазами вошедшего, но руку все же протянул: — Иди сюда, камрад, садись рядом… Ты австрияк?
— Нет. Мадьяр.
— Не имеет значения. Выпьем! — Дмитрий наполнил стаканы.
— Спасибо, я не пью.
— Пошел ты к черту! Как это не пьешь?.. Я был на фронте, стрелял в австрияков… а они стреляли в меня… потом перешли на нашу сторону… Выпили мы с ними… Австрияки пить умеют, мадьяры тоже пить умеют… А ты почему не умеешь?
— Я умею, но не люблю.
— Ну а я тебе говорю: пей! Хочу я посмотреть, что ты за человек такой.
— И без водки увидишь.
— Ах ты… Пей, когда тебе говорят!
Керечен понял, что Дмитрий вроде бы не собирается обижать его, и поднял наполненный до краев стакан с водкой. Отпил глоток.
— Нет, пей до дна!.. Русские любят пить до дна… Пей и ты!
Керечен заметил, что Дмитрий настолько опьянел, что уже клюет носом от водки и усталости. Улучив момент, когда Дмитрий на миг отвернулся, Керечен выплеснул водку из стакана на пол, а пустой стакан поднес к губам.
— Ну, теперь я вижу, что ты бравый парень! А говорил, что не можешь пить… Сейчас можно пить: скоро мир настанет. Белые и красные помирятся… Войне конец… Я останусь дома, а ты вернешься к себе в Австрию.
— В Венгрию, — поправил его Керечен.
— Ох, черт! Ну в Венгрию! Все равно… Красных у вас нет… Скажи, ты за кого стоишь?
Керечен не собирался ничего докладывать пьяному человеку и потому равнодушно произнес:
