Есть и ещё одна тупиковость. Не для всех и даже не для многих, но для очень интересной прослойки людей. Тех самых, которых совсем скоро, в силу сразу множества причин начнёт не устраивать не только мракобесный авиньонский Святой Престол – он уже очень многих выбесил – а и христианство как таковое. Проводимыми тут, в Риме, реформами процесс можно ослабить, замедлить, но не развеять. Слишком уж несовместимо с менталитетом наиболее пассионарной части европейцев всё это смирение, заповеди и тому подобная жиденькая похлёбка. Следовательно, нужен специальный отводной канал, что будет изымать наиболее непримиримо настроенных. Но не кострами, темницами и прочими методами, а совсем-совсем иными. Ага, созданием тайной параллельной структуры, которая будет однозначно вне контроля церкви, но в то же время связана с тамплиерами. Тайно, само собой разумеется… довольно длительное время уж точно. А потом будет видно, какой сложится расклад. Но этого я Родриго Борджиа никогда не скажу. В отличие от той же Бьянки, Лукреции, может Мигеля. Сдаётся мне, что уж эта троица уже в состоянии воспринять даже такие мои мысли, рассчитанные не на годы. а на пару десятков лет вперёд как минимум.
Интерлюдия
Османская империя, Стамбул, октябрь 1496 года.
Переход от величия к упадку далеко не всегда занимает долгое время. Порой подобное видно всем, порой лишь тем, кто умеет пользоваться своим разумом. Но вот происходящее в Османской империи являлось очевидным как для самих османов, так и для появляющихся там иностранцев. Война с коалицией стран, участвовавших в очередном – и на сей раз более чем успешном – Крестовом походе оставила на теле империи настолько глубокие раны, что они обильно кровоточили и отнюдь не собирались закрываться. Потери земель, вынужденное унижение при подписании мирного договора, потеря практически всего флота и почти полностью прервавшееся сообщение с другими странами морскими путями. Любое из перечисленного по отдельности ещё можно было пережить без далеко идущих последствий, а вот всё сразу…
Отсюда и нависшее над столицей империи тягостное уныние. Несмотря на все усилия самого Баязида II и сохранявших ему верность людей, переломить ситуацию у них так и не получалось. Немного помогали подачки нужным людям, но именно что немного. Глава дома Османа хорошо знал свой народ, особенно те его стороны, которые могли как помочь, так и принести череду несчастий,
Основным поводом для тревоги для султана являлось его собственное положение на троне. В Османской империи с самого её основания сложилось так, что если сидящий на троне ослабел, пошатнулось его доселе устойчивое положение – тогда следует опасаться всего и всех и даже от собственной семьи может последовать удар в спину. Особенно от семьи! Вот потому Баязид II, готовясь к совместной с франками войне с мамлюками, не забывал посматривать по сторонам, отслеживая движения каждого из своих сыновей, да и их матерей из поля зрения старался не выпускать. Оставшихся сыновей, потому как одного из них, самого опасного и властолюбивого, ему уже пришлось принести в жертву. Тайно, конечно, потому как открытие сего события, вынесение его на потеру простым правоверным было бы… опасным. Так что знали об этом очень и очень немногие. К примеру, находящийся сейчас пред его очами великий визирь Херсекли Ахмед-паша, к тому же женатый на родной сестре султана. Он вообще был в числе тех, кому было известно почти всё.
Опасался ли Баязид II предательства с его стороны? Остерегался, конечно, но менее, чем со стороны прочих, потому как не мог себе представить выгоды в том самом предательстве. Вот если таковая появится – тогда другое дело. Но пока… Пока он ему почти верил. Оттого и делился собственными тревогами, касающимися многочисленных отпрысков. Шесть взрослых сыновей, шесть тревог. Особенно с учётом того, что сейчас все они собирали войска для предстоящей войны, целью которой являлось восстановление пошатнувшегося величия империи. А собранные сыновьями султана войска, они ведь именно ими собирались, а значит и преданность таковых под большим вопросом. И тень покойного Селима, вновь поднявшаяся прямиком из могилы! Нехорошо так поднявшаяся, опасно лично для него, Баязида II.
Зато великий визирь Херсекли Ахмед-паша, покорно внимая словам своего повелителя и родственника по жене, на деле был занят совсем другим. Раздумьями относительно того, как лучше всего выполнить приказы тех, от кого самым прямым образом завидела его жизнь. Достаточно было лишь нескольких слов, что шепнут на ухо главе дома Османа и… Смазанный бараньим жиром кол, на который посадят недавнего великого визиря, или там подвешивание на крюках или… у палачей множество ухваток и все они ужасны для того, кто окажется в их «заботливых» руках. Особенно если окажется тот, кто совсем недавно отдавал им приказы. Османская чернь с особой охотой будет и пытать и смотреть за пытками того, кому совсем недавно готова была целовать не то что сапоги, но и их следы в надежде на отблеск внимания.
