Двойная ловушка полностью

Спустя десять минут из дома вышла Рони с огромной коробкой в руках и забросила ее в машину. Я улыбнулся. Такие трюки в духе Голливуда характерны для мозгов Кравица. Полицейский во дворе заметался, не понимая, что ему делать, но в конце концов побежал к патрульной машине, завел двигатель и поехал за моей сестрой. Спустя несколько минут из дома вышел Кравиц и с демонстративным дружелюбием опустил руку на плечо второго полицейского. Даже не слыша, о чем они говорят, я мог догадаться, что он в деталях расписывает ему, как трахался сегодня ночью. Вдвоем они уселись в «Кортину» Кравица и укатили.

Рели не спала. Она сидела на ковре в гостиной и пыталась сообразить, как включают проигрыватель компакт-дисков. Когда я вошел, она взглянула на меня смущенно:

– Не работает.

Внезапно она показалась мне совсем маленькой. Двадцатилетняя девочка, за которой гонится весь мир, а она сидит на ковре и пытается включить слишком сложное для нее устройство. Я снял куртку, уселся рядом с ней и нажал нужные кнопки. Потом мягко загнал внутрь диск Билли Холидей.

– Ты понимаешь по-английски?

– Да.

Я выбрал Good Morning Heartache. Комната заполнилась звуками бархатного голоса с приятной хрипотцой. Я потушил свет, зажег сигарету и лег на спину, позволяя телу расслабиться. Ее пальцы, которыми она осторожно дотронулась до моего лица, были сухими и теплыми. Я не шевелился. Она гладила мои царапины, от глаз к подбородку, от подбородка к шее. Медленно, опершись на локоть, она легла рядом со мной, просунув вторую руку мне под затылок. С неожиданной силой пальцы вцепились мне в плечо. Не открывая глаз, я протянул руку и обнял ее. Мои губы приникли к ее шее, а потом опустились ниже. Я коснулся ее упругой груди под тонкой тканью футболки. Она на мгновение замерла, но почти сразу ее длинные ноги сплелись у меня за спиной. Я потушил сигарету и весь растворился в ней. В ее молодости. В ее робости. Я гнал от себя мысли о Шае Тале, ее первом мужчине, и ласкал нежную кожу под одеждой. Мы не торопясь раздевали друг друга. Время от времени она останавливалась, словно перед невидимым барьером, но потом преодолевала его, и мы двигались дальше. Когда мы избавились от одежды, я скользнул языком вниз по ее телу и нежно прикусил мякоть внутренней стороны бедра, осторожно пробуя на вкус кожу вокруг заветного черного треугольника. Ее дыхание сбилось, и она потянула меня к себе. Одной рукой она обняла меня за талию, а вторую опустила ниже, лаская меня. Я приподнялся на локтях и в темноте различил ее точеное белоснежное тело. Наконец почувствовав меня в себе, она издала первый глубокий стон.

Спустя час мы лежали на кровати моей сестры. Она зарылась головой мне в грудь.

– Не может быть, – сказала она.

– Чего не может быть?

– Чтобы такое чудо происходило от ситра ахра[11].

– От чего?

– От дурного начала.

– Оно происходит не оттуда.

– А откуда?

До встречи с Кравицем у меня оставалось четверть часа. Я осторожно отодвинулся и встал. В ее глазах вспыхнула обида:

– Ты уходишь?

– Да. Мне надо торопиться. Полиция вот-вот до меня доберется.

Я совсем забыл, что она проспала все последние события.

– Издан приказ о моем аресте. Полиция думает, что это я ограбил алмазные мастерские.

– Но ведь это неправда.

– Да. Но я должен это доказать.

– Я хочу быть с тобой.

Я нагнулся и поцеловал ее в обнаженное плечо.

– Прости, дорогая, но мне нужно идти.

Я осторожно вышел из дома. Все было спокойно. Я сел в машину, медленно доехал до светофора, а там газанул и проскочил на красный свет. Насколько я мог разглядеть в зеркало заднего вида, никто за мной не следил. Спустя несколько минут я уже был у себя. Кравиц приехал раньше меня и, слегка ошарашенный, бродил по квартире, пытаясь навести хоть какой-то порядок.

Когда я вошел, он резко обернулся и наставил на меня пистолет. Я закрыл дверь. Застекленная рамка со знаменитой фотографией Картье-Брессона – мужчина бежит через лужу над собственным отражением – с грохотом упала на пол и разбилась. Кравиц инстинктивно протянул руку поднять ее.

– Брось. Что слышно?

– Кляйнер задержан, его бумаги изъяты. Красавчик вместе с другими начальниками окружных управлений – на встрече с министром, значит, раньше шести-семи часов Кляйнера не выпустят. Следовательно, в пятничных газетах он ничего напечатать не успеет. Но насчет воскресного номера не уверен.

– Как он себя вел?

– Уши до сих пор болят.

– Ты выяснил, почему выписали ордер на мой арест?

– Да. Никто всерьез не купился на эту историю с отпечатками пальцев. Но вчера Гольдштейну и Чику поступил анонимный звонок. Звонивший посоветовал арестовать Реувена Нудкевича, хозяина одной из ограбленных мастерских. Они его допросили, и он согласился пойти на сделку со следствием и дать показания против соучастников. Чик говорит, что все это ему не понравилось и что он еще никогда не видел человека, который с такой радостью соглашался бы выступить в этой роли, но Гольдштейн был на седьмом небе от счастья, а поскольку следствием руководит он, Чик ничего не смог сделать.

– И какие он дал показания?