Все семейство должно было собраться в наружной комнате, потому что мистер Бонфорт уже несколько недель не видел неба и соскучился по нему. Здесь мы узнаем о результатах голосования и отметим наш успех или поражение и поклянемся в следующий раз не допустить этого. В последней части торжества я участвовать не собирался: это была первая и последняя в моей жизни политическая кампания, и с меня было довольно политики. Я даже не был уверен, что хочу сыграть еще раз. Непрерывная игра на протяжении более шести недель равна по продолжительности примерно пятистам обычным представлениям. А это очень много.
Его подняли наверх в кресле-качалке на лифте. Я держался в тени, давая им возможность поудобнее устроить его на кушетке до моего появления; ведь это естественное желание человека — не выказывать слабости перед посторонним. Кроме того, я хотел соответствующим образом обставить свой выход.
Когда я увидел его, то удивился настолько, что чуть было не вышел из образа. Как он похож на моего отца! Это было чисто семейное сходство; мы с ним были гораздо больше похожи друг на друга, чем каждый из нас в отдельности на моего отца, но сходство, несомненно, было — да еще тот же возраст, так как он действительно выглядел старым. Я даже не представлял себе, скольких лет жизни стоило ему это похищение. Он был страшно исхудавшим, а волосы совсем поседели.
Про себя я отметил, что во время предстоящих каникул в Космосе я должен помочь им привести его в подходящий для обратной замены вид. Доктор Кэпек наверняка сумеет нагнать ему недостающий вес, а если даже и не сможет, то есть много прекрасных способов сделать так, что человек будет смотреться гораздо более полным, чем на самом деле. А его волосами я могу заняться сам. Запоздавшее сообщение о произошедшем у него ударе поможет скрыть все несоответствие. Ведь все эти изменения произошли за несколько недель. Надо постараться тщательно скрыть их, чтобы вновь не возникли слухи о подмене.
Но все это откладывалось в дальних уголках моего сознания. Я же был полон впечатлений. Хотя человек, полулежавший передо мной, был тяжело болен, он просто дышал силой и мужественной отвагой души. Я испытал го теплое, почти священное чувство, которое охватывает человека у подножия гигантской статуи Авраама Линкольна. Глядя на него, укрытого пледом, с бездействующей левой стороной тела, я вспомнил еще один памятник — Раненому Льву в Люцерне. Он обладал теми же силой и достоинством, даже будучи беспомощным. «Гвардия умирает, но не сдается».
Когда я вошел, он взглянул на меня, и на лице появилась теплая, дружелюбная и даже ласковая улыбка, которой мне столько трудов стоило овладеть, и сделал мне знак подойти. Я улыбнулся ему той же самой улыбкой и подошел к кушетке. Его рукопожатие оказалось неожиданно сильным. С теплотой в голосе он произнес:
— Я счастлив, что в конце концов увидел вас. — Его речь была немного неразборчивой, и теперь я видел, что левая половина лица безжизненна.
— Для меня тоже большая честь и счастье познакомиться с вами, сэр! — Чтобы не расслабить при этом левую сторону лица, мне пришлось сделать сознательное усилие.
Он окинул меня взглядом с ног до головы и усмехнулся.
— Все выглядит так, словно вы всегда были мною.
Я тоже оглядел себя.
— Я старался сделать все как можно лучше, сэр.
— «Старался!» Да ведь вы все сделали просто замечательно. Более чем странно увидеть самого себя.
Тут я вдруг с жалостью понял, что он не осознает полностью, как теперь выглядит: то, как выглядел я, и было для него его собственной внешностью; любое изменение казалось ему временным, преходящим, не заслуживающим внимания и имеющим причиной исключительно болезнь. Но он продолжал говорить: — Вас не затруднит несколько раз пройтись по комнате, сэр? Я хочу посмотреть на себя… на вас… Хочется хоть раз побыть зрителем.
Я выпрямился, прошелся по комнате, что-то сказал Пенни (бедное дитя совершенно ошалело и переводило взгляд с него на меня и обратно), взял со стола газету, почесал ключицу и потер подбородок, вытащил из руки жезл и поиграл им.
Он с восхищением наблюдал за мной. Заметив это, я решил выступить «на бис». Я встал посреди ковра и произнес одну из его лучших речей, не стараясь повторить ее слово в слово. Я немного изменял ее, заставляя слова перекатываться и грохотать, как любил это делать он сам, и закончил его собственными словами:
— Раба нельзя освободить, если только он не добьется освобождения сам. Нельзя и свободного человека сделать рабом; его можно только убить!
После этих слов наступило потрясающее молчание, затем гром аплодисментов даже сам Бонфорт хлопал здоровой рукой по кушетке и кричал:
— Браво!
Это были единственные аплодисменты, которые в сорвал, играя эту роль. Но их было вполне достаточно.
После этого он велел мне взять кресло и подсесть к нему.
Я заметил, что он смотрит на жезл, и вручил ему его.
— Он стоит на предохранителе, сэр.
