Я издал какой-то возглас, и Кэпек тут же выключил проектор. — Что-нибудь случилось?
— Доктор... вы загипнотизировали меня!
— Вы сами разрешили мне сделать это.
— Но меня невозможно загипнотизировать!
— Прискорбно слышать.
— Так... так значит, вам удалось это сделать. Я не такой уж кретин, чтобы не понимать этого, — сказал я с удивлением и добавил. — Может быть, еще раз попробуем те кадры? Я никак не могу поверить тому, что вы со мной сделали.
Он снова вернул пленку к тому месту, и я снова смотрел и удивлялся. Марсиане, если смотреть на них без всяких предрассудков, вовсе не омерзительны, более того, они даже чем-то симпатичны. В действительности, их необычная грация чем-то сродни изяществу китайских пагод. Они, конечно, внешне ничем не похожи на человека, но ведь на людей не похожи и райские птички, а вед€ райские птички — самые прелестные из живых существ.
Я также начал осознавать, что их псевдоконечности могут быть очень выразительны; их неловкие движения были чем-то сродни неуклюжей дружелюбности щенков. Теперь я понял, что всю жизнь смотрел на марсиан сквозь темную призму ненависти и страха.
Конечно, думал я, мне еще придется привыкать к их вони, но ... и тут я вдруг понял, что обоняю их, чувствую запах, который ни с чем перепутать невозможно — и он ни в малейшей степени не был для меня омерзительным! Он даже нравился мне! — Доктор! — поспешно позвал я. — Ведь этот наш проектор, наверное, имеет «приставку запахов», не так ли?
— А? Нет, полагаю, нет. Совершенно точно — она слишком много весит, чтобы можно было разместить ее на яхте.
— Но она должна быть. Я явственно ощущаю их запах.
— Так и должно быть, — на его лице отразилось легкое смущение. — Молодой человек, я сделал одну вещь, которая, надеюсь, не причинит вам никаких неудобств.
— Сэр?
— Роясь в вашей черепушке, мы обнаружили, что ваше отрицательное отношение к марсианам во многом связано для вас с запахом их тела. У меня не было времени всерьез заняться этим, поэтому пришлось придумывать что-то на скорую руку. Я попросил Пенни — это та девушка, которая была с вами, — одолжить мне немного своих духов. И теперь, боюсь, юноша, марсиане будут пахнуть для вас, как парижский парфюмерный магазин. Будь у меня время, я бы, конечно, использовал какой-нибудь более простой, но приятный запах, например, свежей земляники или свежего пирога с вареньем. Но пришлось импровизировать.
Я принюхался. Да, запах действительно напоминал благоухание дорогих духов — и, черт бы его побрал, несомненно был запахом марсиан. — Мне нравится этот запах.
— А он и не может вам не нравиться.
— Вы, должно быть, извели весь флакон. Воздух насквозь пропитан этим запахом.
— Что? Вовсе нет. Просто полчаса назад я немного поводил пробкой от флакона у вас под носом, а потом вернул флакон Пенни, и она унесла его, — он потянул носом воздух. — Запах совершенно не чувствуется. Кстати, духи называются «Вожделение джунглей» — так было написано на флаконе. На мой взгляд, в них многовато мускуса. Я обвинил Пенни в том, что она собирается свести с ума весь экипаж, но она только посмеялась надо мной. — Он потянулся и выключил стереопроектор. — На сегодня достаточно. Хочу предложить вам кое-что более полезное.
Как только исчезло изображение, вместе с ним ослаб, а затем и исчез совершенно запах, точно так же, как это бывает при выключении «приставки запахов». Я был вынужден признаться себе, что запах существует только у меня в воображении. Но мне, как актеру, до сих пор с трудом верилось в это.
Когда через несколько минут вернулась Пенни, она благоухала совершенно, как марсианка.
Я влюбился в этот запах.
Мое образование продолжалось в той же каюте (как оказалось, гостиной мистера Бонфорта). Я не спал, если не считать того, что был под гипнозом, и, казалось, совершенно не нуждался во сне. Со мной постоянно были или доктор, или Пенни, которые очень помогали мне. К счастью, мой прообраз, как и всякий крупный политический деятель, был множество раз сфотографирован и отснят на киноплёнку, да к тому же большим подспорьем а изучении оказывалось активное содействие его близких. Материал был бесконечен: проблема состояла в том, чтобы узнать, сколько материала я могу усвоить бодрствуя и под гипнозом.
Не знаю, в какой момент, но я почувствовал симпатию к Бонфорту. Кэпек уверял меня — и я ему верю — что он не внушал мне этого, я совершенно уверен, что Кэпек скрупулезно честен, прекрасно понимая всю этическую ответственность врача и гипнотерапевта. Но у меня есть все основания предполагать, что эта симпатия — неизбежная спутница роли; я даже склонен думать, что если бы мне пришлось осваивать роль Джека-потрошителя, он бы начал нравиться мне. Посудите сами: чтобы вжиться в роль, актер на время должен превратиться в свой персонаж, А выбор только такой: либо он нравится сам себе, либо кончает жизнь самоубийством — третьего не дано.
«Понять — значит простить»», — я начинал понимать Бон-форта.
