После того, как Эм умерла, я застелила ее постель желтым стеганым покрывалом с оборками и посадила рядом с подушкой ее любимых мягких зверушек. Ей так нравилось, она говорила, что они приносят ей хорошие сны. И с тех пор я больше не прикасалась к ее постели. И даже не смотрела на нее. Было слишком больно представлять ее там целой и невредимой, в то время как она была похоронена под тремя метрами земли и превратилась в прах.
Теперь же тут кто-то похозяйничал. Ее игрушки сдвинуты на одну сторону, подушка покосилась, одеяло подоткнуто неаккуратно.
В моей постели кто-то спал, а не просто сидел, как на кровати Эм. Покрывало отброшено, на подушке остался след ее головы. На наволочке даже остался одинокий черный волос, который длиннее, чем были у меня даже до моей опрометчивой стрижки и покраски.
Я замечаю все одновременно и, доведенная до бешенства, пытаюсь понять, что еще она натворила. На столе кавардак, но не такой, как раньше. Не творческий беспорядок, к которому я привыкла, а нарочитая небрежность. Мои ручки, кисти и краски растолканы не по тем стаканам. Книги по искусству и альбомы для рисования разложены не по тем стопкам. Ящики приоткрыты. Я чувствую слабый запах дерева, исходящий изнутри.
Ярость застилает мне глаза красной пеленой. То, что мой Альт спала здесь среди моих вещей, нашла приют в том месте, где все еще пахнет Эм, равнозначно нападению, осквернению личного пространства. У меня вырывается всхлип ярости, этот звук нарушает тишину.
Дышать. Надо просто дышать. Мои пять минут быстро тают.
Я бросаюсь в ванную родителей. У раковины лежит наполовину использованный тюбик зубной пасты… папина бритва… любимые мамины бусы в маленькой шкатулке, которую папа никогда не убирал…
Обыденный вид этих вещей вызывает во мне приглушенную боль, которая постоянно стремится вырваться наружу. Но я подавляю ее и начинаю судорожно рыться в аптечке, как будто ищу дозу.
Я гремлю баночками и роняю их на столешницу раковины. Баночки скатываются с нее и их содержимое рассыпается по полу. Таблетки похожи на разбросанные дешевые леденцы пастельных цветов. Они должны быть где-то тут. Я помню, что положила их…
Наконец я нахожу то, что искала: папино снотворное, которое ему выписали после смерти мамы, маленькая баночка, которую легко не заметить и легко недооценить.
Я открываю крышку и заглядываю внутрь. Тут достаточно. Но не слишком после того, как папа использовал их в своих целях.
Чтобы совершить самоубийство.
В Керше это мертвое, незнакомое, почти вышедшее из употребления словосочетание. Сколько бы я не пыталась сопоставить его со смертью своего отца, оно ощущается как болячка на языке. Одно дело, когда неактивированный не может освоить основы боевой подготовки или активированному фактически так и не удается попрактиковаться. Другое дело, когда завершивший решает, что выживание того не стоит.
К такому выводу пришел и мой отец, когда принял таблетки. В конце концов, он решил, что жизни со мной и Люком не достаточно, чтобы мириться с потерей мамы, Эм и Ави. И я возненавидела его за это… тогда. Теперь, думая о том, что поставлено на карту в моем случае, я все равно его не понимаю - и, наверное, никогда не пойму - но больше не испытываю ненависти.
Я высыпаю все таблетки в ладонь и кладу их в карман джинсов. Корд настороже. Если он не будет спать к тому моменту, как я вернусь, то нет шансов, что он не заметит баночку, как бы я ни старалась ее спрятать.
Время почти истекло, я выхожу тем же путем, что и пришла: вниз по лестнице, на кухню и через заднюю дверь. Потом вдоль дома, через передний двор и на улицу. День потихоньку проникает в дом, тени постепенно рассеиваются. Нужно торопиться, пока я не стала удобной мишенью.
Обратно в дом Корда, на минуту я задерживаюсь в дверях, несомненно он знает, что я улизнула. Часть меня боится, что он спросит, где я была. Другая часть хочет этого, если в результате мне придется отказаться от своей затеи. И он сможет убедить меня пойти другим путем.
Но Корд все еще спит. Дверь в его спальню закрыта.
Я приступаю к работе.
Приготовление завтрака занимает у меня много времени. Не только потому, что с тех пор, как я что-то готовила, прошла вечность, но и потому что мои кулинарные способности далеки от выдающихся. Повезло, что я хоть не спалила весь дом.
Я окидываю свою стряпню критическим взглядом. Выглядит съедобно. Яйца, тосты, бекон, апельсиновый сок. Ничего не подгорело и не осталось сырым. Сойдет. Я еще раз помешиваю апельсиновый сок, чтобы убедиться, что растолченное снотворное полностью растворилось. Хоть и знаю, что перемешивала его, чуть не до полу-смерти, не могу остановиться. Если Корд хотя бы заподозрит, что я планирую, дело не далеко продвинется.
Сделав глубокий вдох, я поднимаю поднос, стараясь, чтобы руки не дрожали, насколько это возможно, и направляюсь наверх к спальне Корда. Я не утруждаю себя стуком. Не могу. Не могу позволить себе колебаться и сомневаться.