Все эти рассуждения не загромождали чистый и сухой ум президента. Он чувствовал приятную усталость в мышцах после тренажерного зала; он координировал, легко, как учили психологи в спецшколе, общался с разными людьми; на нем было свежее качественное белье, удобная, сшитая по индивидуальному заказу, обувь, носки из чистого льна, хорошо подогнанный костюм из натуральных волокон; у него был хороший желудок, не испорченный с детства скверной общедоступной пищей, он получал удовольствие от еды, умел смаковать деликатесы; у него были ровные, приятные отношения в семье, без особых страстей и уж, конечно, без трагедий; он жил правильно, знал, что живет правильно, умел жить правильно и ему нравилось быть правильным. В какой–то мере он был идеальным человеком для любой социальной системы развитых стран. Для стран, к которым Россия не относится и, дай бог, относится не будет. Он знал, что четко проработает два президентских срока и выйдет на пенсию, со всеми, многомиллионными привилегиями, положенными в таком случае. Выйдет на пенсию гораздо раньше, чем смог бы это сделать на другой должности. Молодым и здоровым. И весь мир будет к его услугам. Ни в какую лотерею невозможно выиграть такой шанс! Поэтому он работал одухотворенно, насколько может быть одухотворенной работа новенького арифмометра. Только в какой–то момент ему почему–то подумалось, что ряха — чистое лицо, а неряха — грязное.
А вечером явился к нему тайным бесом специалист Иванов. С докладом.
Президент внимательно его выслушал, положил себе на стол папку с информацией по некому Владимиру Исаевичу Верту, в шкуре которого он побывал, и зачем–то спросил:
— Как вы думаете, что означает слово ряха?
— Ну, наверное, рожа, морда, — сказал Иванов.
— А — неряха?
Иванов смутился. Впервые за те годы, которые президент его знал.
— Грязнуля, неряшливый человек, — ответил он.
— Ну, ну, — сказал президент. Возможно…
И попрощался, крепко озадачив специалиста.
После этого президент вызвал горничную и попросил заварить кофе, чем теперь удивил её — он никогда не пил кофе на ночь, так как вёл здоровый образ жизни.
Кофе было вкусным; «вернее — был», — поправил себя президент. Ну никак он не мог привыкнуть к тому, что кофе — мужского рода. На фоне общей высокой грамотности сие было странно. Объем странностей тревожил честную и здоровую натуру президента. Странное перевоплощение в какого–то смерда, странная озабоченность этимологией рях — нерях, странное желание пить вечером кофе. Тут еще, вспомнилось детское стихотворение про корову. Впервые за всю взрослую жизнь. Он и не подозревал, что помнить его до сих пор наизусть.
Президент отставил чашку, прошелся по мягкому ковру кабинета (иду пока вру, идешь пока врешь), прочитал с выражением:
Очень многие считают,
Что коровы не летают.
Так что, я беру с вас слово:
Кто увидит, что корова
Пролетает в вышине,
Тот, договорившись с мамой,
Пусть сейчас же телеграммой,
Лучше срочной телеграммой,
Сообщит об этом мне!
Слухач далеко в подвале недоуменно поднял брови. Потом представил себе ряху начальника, который утром будет прослушивать записи из квартиры президента, и рассмеялся. Тихонечко, про себя. Не привлекая внимания коллег за аппаратурой прослушивания.
А президент вторично удивил обслугу, которая изящно совмещала функции слуг и сексотов. Он заказал старый фильм, который мог смотреть только в юношестве: «Блондинка за углом».
В кремлевской фильмотеке имелись все зарубежные и отечественные фильмы, записанные на ДВД. Воздухопровод мяукнул и вывалил в настенную нишу заказ. Президент открыл дверку, достал диск, вставил его в кабинетную двойку с плоским экраном и затих в кожаном полукресле. Глупый, в общем–то, фильм с щемящей нежностью повествовал о временах доисторических. Нищие интеллигенты и богатые торгаши. Глупость и попытка любви. Социальные парадоксы странного времени развитого социализма.
Президент впервые задумался над тем, что и простые люди умеют страдать, восторгаться, любить и ненавидеть. Конечно он знал об этом и раньше, но знание его было механическим, букварным. Великолепная игра Андрея Миронова переносила это знание в чувственную сферу. Привычный механизм логики тут не работал. Для того, чтоб сопереживать, надо накопить страдальческий опыт.
«Каждого министра надо на недельку сажать в тюрьму, — подумал президент. — На недельку. В общую камеру с общей баландой».
Весь день меня не покидало странное ощущение, что за мной кто–то следит. Я, даже, применил киношные способы обнаружения слежки: останавливался перед зеркальными витринами, неожиданно останавливался и начинал завязывать шнурки, посматривая взад, резко заходил за угол и замирал, просчитывая пешеходов. В конце концов мне стало неловко перед самим собой. Паранойя какая–то!
Мифическая слежка не мешала мне расклеивать объявления. А потом я поспешил домой, так как звонки должны были начаться тотчас — Москва.
