— …а каково, скажем, через две тысячи лет? Харрон Аттический, наш зам по науке — это я знаю, что он Аттический — две с половиной тысячи лет пребывает в здешней юдоли. Скольких ассистентов и соратников сгубил… А я вот крепкий орешек оказался. Тут уж или пан, или пропал, зевать нельзя. Тут зубы стиснул и вот — пять соток лет сам Харрон меня боится. Хотя оно и так — страх тоже есть род особенного удовольствия, а в его возрасте только такие удовольствия пронимают. У меня такое мнение, что он держит меня ради собственного страха, удовольствия ради.
Тать посмотрел попристальнее и подольше на Данилу, что-то промелькнуло во взгляде. И опустил веки — видимо, решил, что предмет исчерпан.
— Ну что ж, любезный, пора мне. Извольте расписаться, Данила Борисович, — и подсунул какую-то тетрадь, расчерченную на графы. — Вот здесь, напротив вашей фамилии, распишитесь. Хэ-хэ, нет, не в смысле «почем души», а в смысле ответственности за неявку на место службы, мол, уведомлены. Не провожайте, я сам разберусь.
Вот и всё. Оборванный шнур и короткие частые гудки. Кто был на линии, уже не определить. Лишенные света слов предметы утратили всякий смысл, громоздились пирамидами мертвой материи, стереометрией покинутого мира.
Стены кухни покачнулись и опрокинулись, ухнули куда-то вместе с полом, и всё исчезло. Данила летел — в гудящем прохладном воздухе, над бирюзовым океаном, полыхающим золотыми солнечными бликами. Из-за горизонта появилась вершина горы, сверкнула зеленым бархатом; полет продолжался, и вот он увидел ее целиком, она была всё ближе и ближе, сияющая мягкими переливами зеленого огня невозможная изумрудная гора…
А между тем планеты продолжали перемещаться по своим орбитам, а почтальоны продолжали разносить почту. И всего в десяти километрах над городом инопланетяне в летающей инопланетной тарелке как раз садились за традиционный вечерний инопланетный чай.
А что, если глянуть со стороны? Ничего, всё как положено: валяется человек на полу, табуретка опрокинута. И хорошо нам, которым со стороны, от этого, от того, что мы со стороны. Мы эдак и пожалеть можем человека, нам это просто. А не хотим жалеть — так и не надо, нас, что со стороны, нас самих-то кто пожалеет?
Потом зайдет солнце, зажгутся фонари, включат свет в подъезде; Александра Петровна, умаявшись ждать на набережной, посмотрит на часы и скажет себе:
— Нет, так у нас не пойдет.
Данилу привел в чувство звонок. «Что? Показалось. А как я на полу? Шалишь, братишка».
Данила поднялся, поставил табуретку и сообразил, что звонок в самом деле надрывается.
«Звонят. Веселые, должно быть. Может, пообщаться? Может, сосед с телескопом? Забавно. Хорошо, кабы сосед».
С мыслью о телескопе направился отворять.
— Здравствуй, Данила Голубцов.
Темный коридор, желтый свет лампы на этаже. Александра Петровна прислонилась плечом к дверному косяку — темный силуэт на желто-мутном пятне дверного проема, только сумочка на плече лаково отблескивает.
— Так и будешь не впускать уставшую женщину?
И она уже в прихожей, уже включает свет.
— Почему так темно? — Давешний камень в кольце кольнул красной искрою и погас.
Принялась рассматривать Данилу. Сощурясь, скрестив руки на груди, смотрела с любопытством и тревожным удивлением.
— Эх, Данила Голубцов… Так, куда проходить?
«На кухню», — чуть не брякнул Данила, но вспомнил сегодняшние чаепития и лишь сглотнул слюну. «Только не на кухню».
Она пожала плечами:
— Быть может, на кухню?
«В гостиную», — мелькнуло в голове. Но тут в голове возникло видение — уютный полумрак торшера, большой и мягкий диван, переливы цветомузыки на потолке… «Нет, не надо в гостиную».
— На кухню? — переспросил Данила. Она словно только этого и ждала. И уже оказались на кухне. «Опять здесь».
— Голубцов, Голубцов, и кто же это тебя так? — словно невзначай коснулась его плеча. Провела пальцами по его руке. Внезапно грубо ткнула под ребро. — Возвращайся сюда, Голубцов. Слышишь?
Данила опустился на табуретку. Она тоже присела, достала из сумочки косметичку и, как бы позабыв о хозяине квартиры, стала придирчиво осматриваться в зеркальце и подправлять макияж. Покончив с этим, осведомилась:
— Где тут у тебя пепельница?
Не дождавшись ответа, взяла банку из-под сметаны. Курила частыми затяжками, пряча сигарету в ладонь, словно от ветра.
— Голубцов, давай выкладывай, почему не рад, почему не пришел, почему вообще?
— Зайди в спальню, — он мотнул головой на дверь.
— Ну что ж.
И она встала, как-то незаметно исчезла из поля зрения. Впрочем ненадолго, через какую-то пару минут уже опять сидела напротив.
— Бедный мальчик… Кто бы мог подумать? Конечно, не несчастный случай?
— Может, и несчастный. Дай-ка сигарету.
Протянула пачку. «Ведь не хочу же курить». Но закурил.
— Такая вот, Саша, коллизия. Угадай, как пронесло?
