— Подожди. После свидания на сердце смута. И куда ты ее несешь? Сюда несешь, в дом. А дома-то у тебя… вот сволочь, смерть! Эти две карты — верная смерть, верняк, а третья — их карта, твоих начальников. Так, теперь твое настоящее… Постой, Голубцов! Тебя нет и быть не может! Твое настоящее — всё перепутано, так только на покойников карта ложится. Да что ж такое! А в будущем — всё нормально лежит, и Беларуссь, и… ах, мать твою…
Она откинулась назад, спиною в стену, взгляд, такой же безысходно темный, скользнул вверх, к потолку, и замер. Судорожно нащупала на столе пачку сигарет.
Данила видел — ситуация дурацкая. Перед ним сидела совершенно незнакомая особа женского пола, и что-то ему очень странное приоткрылось в ней, но…
Но старикан Фрейд, пробужденный чужой волей, вовсю размахивал своими подагрическими ручонками, теребил и дергал что-то там в либидо, требовал активных действий, незамедлительно. Поблескивал своим яростным пенсне, подергивал мефистофельской бороденкой.
Вспомнилась сцена в военкомате, всплеск сладострастия и бегство к Веронике. «Постой, Голубец, да это же… это же ты бы, если бы не она, вот эта, лежал бы там, в спальне».
Тут Александра Петровна пришла в себя. Строго, непроницаемо глянула на Данилу и протяжно произнесла:
— Такого не может быть, мои карты никогда не врут. Плохи дела наши, голубчик Голубцов, плохи. Ты даже не представляешь, как плохи.
Старина Фрейд не удержался и лягнул что есть дури копытом.
— Ну почему же плохи, Саша, ну пойдем в гостиную, ну давай. Хватит этих дурацких разговоров.
Он подхватился и сгреб ее в охапку, чуть ли не на руки. И натурально поволок в гостиную, на диван.
Но с диваном не вышло. Что-то неотчетливое произошло. Он-то оказался на диване, а она почему-то стояла у окна и нараспев говорила:
— Слушай меня, мальчик. Хочешь жить? И я хочу, поверь мне. Нам обоим нужно выгребать отсюда. Так что прошу тебя, успокойся, я буду тебя спрашивать, а ты отвечай, вдумчиво отвечай. Что за чертовщина творится у вас на работе? Я ведь вижу — творится странное.
— Сам не знаю, — вяло отвечал Голубцов. — Странное. Ненужное. Чертовщина.
— Это как-то связано с начальством?
— Наверное.
— Этот твой гость — от них?
— Наверное. Мне сроку до заката завтра.
— Какого сроку?
— Он так сказал.
— Никуда не ходи. Пошли ко мне. У меня им тебя не найти. Пошли прямо сейчас. Когда говорят — до завтрашнего заката — значит, ухайдокают сегодня, я знаю. Я за тебя боюсь. Ты даже не представляешь, как боюсь, мой милый Голубцов. Ты всё смотришь на меня волком. Слюну пускаешь, а сам дичишься. Не надо, поверь мне, я на твоей стороне. Да, я необычная женщина. Да, я опасная женщина. Но сейчас я твоя женщина. Делай со мной, что хочешь, но поверь мне, я за тебя буду биться.
У старикана Фрейда отвисла челюсть; совершенно завороженно, взглядом матерого кролика старикан взирал сквозь треснувшее пенсне на объект своего вожделения. И ничего старикан предпринять не мог: она, сладострастница, взывала на этот раз не к нему, не к либидо, а к сознанию.
Даниле захотелось открыться, довериться, переложить весь морок на ее сострадательные плечи. Он даже сказал:
— Если бы не ты в военкомате, я бы ночевал здесь и…
— Что? Это интересно. Значит, я уже тебе помогла… Но, значит, тебя здесь не было, вопреки картам, то есть не важно…
Она, задумавшись, теребила мочку уха.
— Здесь всё важно. Всё переплелось, — сказал он.
— Да-а. Ну а сам-то что думаешь?
— Ничего еще не думал. Мозги совершенно ватные. Пока ты не пришла, был в отключке, как провалился куда-то. Да что там…
— Не отчаивайся. Пошли лучше ко мне. У меня тебе будет хорошо. Я тебя от всех бед спрячу-излечу. Я ведь простая баба, по-бабьи жалостливая, мне тебя знаешь, как жалко. Уже вот и заплакала. Никого не жалко, я ведь злая, очень злая. Да я любого мужика в бараний рог свернуть могу, ничего от него не оставлю. А тебя люблю. Как увидела там, вчера, так и оборвалось всё во мне. По-бабьи… Данилушка, миленький, — Александра Петровна вдруг упала на колени; по ее лицу текли слезы, — прости меня, я ведь тебя той повесткой сраной заманить хотела, нужен ты мне был очень. И сейчас нужен, по-другому, по-бабьи. Мне теперь без тебя нельзя, я умру без тебя, погибну. У меня всё по-настоящему. Отвергнешь — мне не жить. И ты погибнешь. Или эти тебя, или на сборах — по-любому не миновать. Данилушка, посмотри на меня. Вот я перед тобой, бери, спасайся…
Она всё стояла на коленях, плакала, смотрела в лицо.
В душе у Данилы стало страшно и дремуче.
— Невыносимо. Нельзя же так. Ну подымайся. Ладно, идем, успокойся, не плачь, Саша, Ал… Чертовня какая-то. Ладно, пойдем…
— Подожди, — она остановилась у зеркала в прихожей и вытерла платком расплывшуюся тушь. — Идем, — держа его за руку, вывела из квартиры.
На лестничной площадке Данила словно опомнился:
— Подожди. Да подожди же. Да не пойду я никуда!
— Не баламуть, я тебя здесь не оставлю, и не пытайся. Идем.
— Сюда, — он потянул ее к соседской двери. И нажал кнопку звонка.
