— А и то, всеобщее потепление идет, коллеги, когда еще тот ледник будет. Мы-то туда-сюда, как-нибудь, но детей уже жалко…
Ближе к полуночи стали расходиться. Теперь уже нетранспортабелен оказался Зонов. Выспавшийся Тимофей вызвался отвезти его на своем горбу. Зонов рвался провожать облюбованную даму, но ноги не слушались. Оказавшись на свежем воздухе, вспомнил о семье и ужаснулся:
— Ируся, как ты там? Олю, Олюшку-то уложи скорей. И Анечку искупай, не забудь уж, лапочка. А я тебе завтра шоколадку куплю — я уже и рублик заработал…
На всё это Тимофей реагировал суровым матом.
Данила решил не ехать, а ночевать в лаборатории. Был он вовсе не пьян. Вспомнил, что творилось днем. Молекулярных замков решил не бояться. И ничего не бояться. Хотелось решительно разобраться и всех гадов победить. Почему так хотелось? Да, собственно, и не хотелось. Но такое чувство, что надо, что кто-то зовет и кому-то ты нужен, а он тебе.
В лаборатории Данила долго сидел, не включая свет. Лечь — не лечь? Да нет. Дудки. Что-то не так. Давит как будто. Лечь спать будет неправильно, как бегство от неизбежного, трусость. А что неизбежно? Тьфу ты. Хватит тебе, Данила, ходить вокруг да около. Что ты днем перед горкинским компьютером ощутил? Вот то-то. Ощутил. Но что? Так и займись, без этих гнилых рассуждений.
Включил настольную лампу, извлек из сейфа органокомпьютер. Подстыковал к дисплею, включил и уселся в кресло.
Белая вспышка-молния прочертила черноту экрана. И появился мир снега. Затерянный холодный мир. Конечно, это была всего лишь картинка. Но чудилось, что где-то он есть, затерялся где-то в снегах маленький и нелепый мир последней надежды, где холод — дыхание обреченности, а снег — пелена забвения.
Глядя на мир снега, Данила признался себе, что этот мир ему небезразличен. И этот парень, всё вышагивающий и вышагивающий по трассе, тоже. Жалость, что ли? Взялась ниоткуда. И уже совершенно точно Данила знал, что отпущенные десять дней — не странная причуда, не прихоть мысли, а судьба вот этого нелепо одетого человека.
А в углу, в полумраке комнаты возникла фигура. Лохматый долговязый тип в джинсах и вязаном свитере стоял, скрестив руки на груди, и смотрел внимательным печальным взглядом. Возник бесшумно, стоял беззвучно — Данила, не замечая присутствия постороннего, продолжал всматриваться в экран. Что-то надо было делать, помочь, но как? Монотонное движение на дисплее мешало сосредоточиться.
«Эй, дружище, куда и зачем ты идешь?»
Картина на экране почти не изменилась. Но что-то дрогнуло, поплыло. Что-то возникло впереди, словно выплыло из-за горизонта.
«Что это? Дом?»
Дом. Длинное, промерзшее здание. Человек вошел в него и стал подниматься по лестнице. Данила вдруг понял, что в здании, где-то наверху, есть клочок тепла. Человек шел туда. Но что-то надо еще, иначе он так и не дойдет, заблудится в холодном лабиринте этажей. Давай, Данила, давай же, не медли. Ведь он идет к тебе. Встречай его.
«Как? Это должно быть просто. Может, позвать? Кого позвать, куда, в дисплей? Бред».
А человек на дисплее уходил, погружался всё глубже в размытость здания, серым поясом перегородившего трассу, и контуры его тела уже теряли четкость…
Конец двадцатого столетия. Маразм цивилизации. Сумерки культуры.
