Как литературный критик я, строго говоря, дебютировал именно тогда (мои выступления на страницах московского «Литературного обозрения», не читаемого никем, кроме редакторов и коллектива авторов, в счет, понятно, не шли) — и в связи с запредельной бойкостью запоздалого дебюта столкнулся поначалу не столько с ненавистью, сколько с недоумением: кто такой? откуда взялся? почему себе позволяет?.. Но все это еще не вполне устаканилось — и мне, скажем, вдруг заказали в Агентстве по авторским правам рекламно-обзорную статью о современной питерской прозе. Обзор у меня получился отменный, вот только в рекламных целях использовать его было трудно…
Председатель секции прозы Валерий Попов подарил мне очередную книгу с шутливой надписью «Топорову на Страшный суд». Надпись я обнаружил позже, уже успев к тому времени оповестить страну о том, что обаятельный некогда представитель «инженерской прозы» исписался полностью и окончательно… Диагноз подтвердили и другие, что, правда, не мешает Попову ни печататься как живому классику, ни обвинять в своих окололитературных несчастьях лично меня. «Критик должен быть вроде дедушки Мазая, — рассуждает Попов. — Ездит на лодочке, собирает чудом уцелевших на кочках зайчиков. А Топоров как увидит зайчика — так прицелится — и ба-бах!»
Впрочем, из живых писательских откликов на мои критические опусы самый привлекательный принадлежит Борису Стругацкому, брату и однофамильцу знаменитого фантаста, писавшего под псевдонимом «Аркадий и Борис Стругацкие», автору (под псевдонимом С. Витицкий) убогого романа «Поиск предназначения»:
— Беда не в том, что есть такой Топоров, и даже не в том, что он пишет, — рассудительно сказал Стругацкий в ходе публичной порки, устроенной покойному Валерию Прохватилову за то, что тот сдуру напечатал у себя в газете мой фельетон. — Беда в том, что нет другого Топорова, который объяснил бы, что все, что говорит и пишет первый, неправильно!
В одном из первых радиовыступлений я подверг уничижительной критике очередную повесть Даниила Гранина. Повесть была очередной, но не рядовой: Гранин сочинил памфлет против давным-давно отставленного персека Ленинградского обкома КПСС Романова.
Я ничего не имел, да и не имею против Гранина. Напротив, считаю его недурным очеркистом, поневоле — в силу особой иерархичности советской литературы — превратившимся в средней руки прозаика. На голосовании в связи с исключением из Союза писателей Солженицына он — единственный — воздержался; и хотя впоследствии отозвал свое «воздержание», но и такие колебания дорогого стоят — и Гранину оно и впрямь стоило дорого: ему пришлось уйти с сопредседательства питерского Союза писателей (на пару с Михаилом Дудиным, который проголосовал за исключение, однако поста лишился тоже — нечаянная рифма к заключительным главам солженицынского романа «В круге первом», где, сузив круг подозреваемых до двоих человек, берут обоих). Раннеперестроечный роман «Картина» был не так уж плох, знаменитый в перестройку «Зубр», при всей нравственной двусмысленности, — тоже; разве что «Блокадная книга» получилась однозначно фальшивой. Но с подвергшейся моему разносу повестью дело обстояло из рук вон. Изначальное отсутствие чести и достоинства — лишь оно дает человеку возможность сочинить памфлет против того, кому ранее, до его свержения, лизал пятки. То есть, точнее, если ты кому-нибудь (кроме сексуальных партнеров) когда-нибудь лизал пятки, то никогда и ни против кого не смей писать литературных памфлетов! Так я сказал это по радио — и слова эти сохраняют свою справедливость по сей день, — но тогда, исполненный перестроечного оптимизма (или, если угодно, идеализма) сказал я и другое: Гранин и Романов, советская литература и советская власть, скованы одной цепью. И если уж выпроваживать партийную власть, то и подпартийную литературу — следом за нею.
Выступление вызвало бурю. Считалось, что Гранин меня убьет, причем не в переносном смысле, а в буквальном (самого Гранина, его мстительность и в особенности его всемогущество в литературных кругах Питера демонизируют — он у нас эдакий Березовский и Коржаков в одном лице). Мне предложили охрану (!), а когда я отказался, предоставили, как бы это помягче сказать, криминальную крышу. Мне объяснили, что если на меня кто-нибудь когда-нибудь посягнет, то достаточно сказать посягнувшему (или посягнувшим): «Будешь иметь дело с Китайцем» (или Корейцем, уже не помню, но человек такой реально существовал, и я даже встречал кличку в книге «Бандитский Петербург» или «Коррумпированный Петербург» — опять-таки не помню) — и тот (те) сразу отстанет.
