Три направления еврейской эмиграции из России (в Израиль, в США и в Германию) — три черно-желтые стрелы на глобусе — означают для избравших эту стезю, каковы бы ни были мотивы и цели в каждом конкретном случае, прощание с Россией — и тем самым выводят таких людей за рамки нынешних размышлений. Размышлений об остающихся в России евреях и о том, чего следует ждать России от них, а им — от России. Так, по крайней мере, дело обстоит в схематическом изложении, но я ведь редукционист-упрощатель. Потому что в жизни все запутанней: вопросы абсорбции и ассимиляции, языковые проблемы, родственные связи, культурные традиции и, не в последнюю очередь, советская ментальность — все это не исчезает одномоментно и бесследно. Отрезанный ломоть остается до поры до времени надрезанным. Существует даже такая экзотическая штука, как двойное гражданство. А еврейских жуликов с Брайтон-Бич в Америке именуют русской мафией. И в Израиле расцветает русскоязычная периодика, и сотни тысяч новопереселенцев ежевечерне смотрят программу «Время».
Но выбор уехавшими уже сделан (строго говоря, он делается раньше, в момент принятия решения об отъезде, когда сразу же резко меняются и угол зрения, и точка отсчета), и разговор о них уместен только в связи с живой историей тех трех стран, в которые они удалились. Мы же задумываемся над судьбой оставшихся.
Несколько лет я прожил на Апраксином переулке без телефона. Не был телефонизирован и весь наш — по преимуществу артистический — дом, только полковнику КГБ из соседнего подъезда протянули «воздушку», да литераторше и диссидентке Татьяне Никольской (она жила в доме напротив) подключили телефон, чтобы с удобствами отслеживать ее контакты (Гарик Суперфин и тому подобные). Весь дом и почти весь дом напротив ходили звонить в единственный автомат на углу с Фонтанкой, все друг друга знали и ждали, все старались проявлять такт и понимание.
Но вот однажды в будке застряла чужая тетка — явно с Апраксина двора, где вещевого рынка еще не было только по названию. Я несколько раз постучал ей монетой по стеклянной стенке, наконец, открыл дверь будки и предложил заканчивать. «Убирайся в свой Израиль, там и звонить будешь», — ответствовала она. Я совершенно обалдел. Чисто машинально вытряхнул тетку из будки, но это было еще полгоря. Пару секунд спустя я обнаружил, что тетка улепетывает по переулку, а я ору ей вслед: «Сама убирайся в свой Израиль!»
Немного успокоившись, я осмыслил происшедшее. Здесь, у «родной» будки телефона-автомата, я был своим, был русским, а наглая тетка — чужой и, следовательно, еврейкой, — и я «отправил» ее в Израиль вполне по адресу. Защитил территорию. То есть наглость, слывущую еврейской чертой, проявила именно она, а я всего лишь избрал адекватную — «русскую» — реакцию.
Там, на Апраксине, мы с матерью жили в малонаселенной коммуналке с пожилой пролетарской парой. Супруги (особенно — супруга) были пьяницами и матерщинниками, вполне, впрочем, безобидными. Софья Фаддеевна отличалась, правда, словесной изобретательностью. Мужа своего — Бориса Ильича — она именовала «самый сраный Ильич на свете» (а дело происходило при Леониде Ильиче Брежневе) и последними словами упрекала в гомосексуализме, а когда он пробовал возражать:
«Сонь, они же в жопу… А я разве в жопу?», наносила завершающий удар: «А ты еще хуже!» Были они оба глуховаты и, хотя скандалили и предавались любви (что происходило с ними одновременно и постоянно) в основном у себя в комнате, крики разносились по всей квартире.
И вот однажды, вернувшись домой, я услышал из соседской комнаты спор на еврейскую тему. Первую скрипку играла, как всегда, Софья Фаддеевна, а спор шел про нас с матерью:
— Нет, Витька не еврей! Капли еврейской крови нет, что — не видишь? Мать — та жидовка стопроцентная…
Мать мою они при этом любили, меня — нет: Бориса Ильича я иногда, когда парочка особенно распоясывалась, поколачивал.
Мать же постоянно поднанимала Соню — помыть полы, постирать (домработницы у нас тогда не было) — и угощала историями из юридической практики. Но главное, конечно, не это: сын без капли еврейской крови у стопроцентной жидовки-матери — это, согласитесь, недурно. Но этот анекдотический подход на самом деле широчайше распространен: если «без гнева и пристрастия» выслушать генерала Макашова, то выяснится, что он говорит то же самое. «Я за евреев, но против жидов» — такое можно порой услышать и от самих евреев. А что такое жид? Еврей в те минуты, когда он забывает о своей еврейской особости, когда ведет себя так, словно она отсутствует напрочь.
Итак, евреи, остающиеся в России. Как быть им? Как быть с ними? Но, прежде всего, — кто они? Сколько их? Откуда они взялись? Кто из них считает себя евреем, кто нет? Кто гордится своим еврейством, а кто стыдливо и вынужденно в нем признается? Да и в каком смысле они евреи? В расовом? В этническом?
