И сделать это — даже при наличии еврейского большинства — было не так-то просто: взаимные интриги, обиды, подсиживания в отсутствие строгой организации ставили необходимый результат под угрозу. Имелись, конечно, маленькие хитрости («не важно, как голосуют, а важно, кто подсчитывает голоса»), но они не всегда срабатывали. Однажды даже случился конфуз: обратившись как раз к Воронину, председатель счетной комиссии критик Александр Рубашкин выразил недоумение и возмущение в связи с тем, что Воронина не избрали. «А чему вы удивляетесь, — неожиданно сказала референтка. — Я же сама видела, как вы вычеркнули его фамилию из половины бюллетеней». Рубашкина исключили из Союза писателей на полгода, а сейчас он время от времени публикует в «Литературной газете» заметки об аморальности нынешней литературной критики. Поминал одно время и меня — но я его от этого отучил.
Организацию еврейского большинства — прежде всего электоральную — взял на себя Гранин. Разумеется, не он объезжал лежачих больных, собирая «голоса по поручению», — на то имелись свои «шестерки», тот же Рубашкин, — но Гранин руководил процессом. Сотня голосов «по поручению», сотня бестолково-верных, всегда голосующих одинаково, по свистку, плюс полсотни прельщенных теми или иными подачками — и победоносное большинство оказывалось сформировано. А раз так, то меньшинству в несколько десятков, а то и в сотню человек можно было не отдавать в правлении ни единого голоса! Собственно говоря, именно эта своеобразно трактуемая демократия и послужила причиной последующего раскола Союза писателей в основном по национальному признаку: ушло меньшинство, которое ухитрились оставить без голоса, а значит, и без прав.
Разумеется, раскол по национальному признаку (хотя речь шла, понятно, не об этом, а о приверженности идеалам демократии; все союзписательские стукачи тут же записались в «прорабы перестройки») стал возможен только при Горбачеве. Но важно и другое — фактически правившие питерским Союзом писателей и в годы застоя евреи — ни еврейства своего, ни самого факта управления старались не выпячивать. Формально организацию возглавлял стихотворец Чепуров — и критика славила его единственно внятную строчку «О человеке надо говорить», уместную как поэтическое излияние разве что в коровьем стаде. Сам Гранин после недолгого сопредседательства (на пару с Дудиным) тоже не «светился», он был вхож и в обком, и, по-видимому, в ЦК, он оставался секретарем правления — но никак не более того. И главное, роль он играл не «верховного раввина», а могущественного, но совершенно стороннего еврейского заступника — на чем, несомненно, и зиждилась его власть.
Но когда ушли «неизбираемые», прихватив с собой «неизбирающих» (то есть фактически лишенных права голоса), выяснилось, что дело вовсе не в национальности, а во власти, в дележке пирога, связанной с властью, хоть и съежился сам пирог при Ельцине до размеров пряника. Да ведь и пряников, как пел Окуджава, все равно не хватает на всех. И тот же механизм, та же машина голосования, которая давила и отсекала «гоев» при Брежневе и Романове с Толстиковым (оправдывая это необходимостью противостояния государственному антисемитизму), вновь заработала на полный ход: оставшиеся в Союзе писатели вновь распались на «своих» и «чужих» — и «чужих» надо было снова отсечь от власти. Гранин передал «контрольный пакет» голосов Владимиру Арро — и тот сместил Чепурова. Потом, проворовавшись и заскучав, Арро решил уйти — и его выбор пал на Михаила Чулаки. За год до того Чулаки «самовыдвинулся» против Арро — и был издевательски ошикан. Теперь — с «контрольным пакетом» — прошел на ура. Но вскоре разонравился Гранину — и тот передал «контрольный пакет» уж вовсе ничтожному и вздорному человечишке. Пишу эти строки не без содрогания: человечишко, лет тридцати пяти, перенервничав, а также перепив, умер в ночь перед решающим голосованием, в результате чего Чулаки сохранил свою должность. И — в изменившейся ситуации — стал более или менее угоден Гранину. Не стану развивать и далее эту тягостную тему; отмечу лишь, что Гранин для питерских писателей-демократов — человек все же несколько чужой, в том числе и — при всем своем еврействе — национально чужой — царь Ирод, но никак не первосвященник. И совсем недавно я прочитал его — возмущенный, разумеется, — но как бы совершенно сторонний отклик на эскапады генерала Макашова. Что ж, он имеет на это право. Он — это Гранин или Макашов? Решайте сами, а на мой взгляд — оба.
