На исходе восьмидесятых я вел личную жизнь с несвойственной, неожиданной и рекордной для себя интенсивностью: любовно-комические связи наслаивались одна на другую: раздваивались, растраивались и расчетверялись, откуда ни возьмись, возникали тени из далекого прошлого и уж вовсе малолетние сикалки и прошмандовки. Единственное разумное объяснение этому (если иметь в виду мотивацию моих подруг и партнерш) заключалось в том, что в период с 1987-го по 1992-й я единственный раз в жизни чувствовал себя неженатым.
То есть формально женат я был лишь однажды — на второй жене (с 1973 по 1983 год, хотя брак фактически распался, как выражаются в зале суда, в 1980-м), а «вел совместное хозяйство» тоже лишь однажды — с третьей (1984–1986), но женатым, более того — обремененным семьей человеком чувствовал себя постоянно. «Ты в Москву едешь к себе на квартиру, портфель у тебя полон водки, а вид у тебя такой, словно везешь детское питание для тройняшек», — смеялась надо мной Тоня.
А тут я как-то разом оторвался ото всех — мой четвертый брак в 1987 году продлился месяц и продолжился многолетним, но вечно параллельным романом с бывшей женою — и, как сказано в кинофильме «Брат», оттопырился. Поэтический перевод уже заканчивался, литературная критика только начиналась, стихи появлялись изредка, климактерически, — и окончательно пресеклись в 1989-м, денег мне почему-то хватало, я занимался, помимо интрижек и столь же интенсивного пьянства, разве что раскруткой (хотя тогда это слово еще не было в ходу) нескольких «задержанных поэтов» — в первую очередь Гниды Григорьева, который тогда — уже под сорок — переживал творческий взлет (я писал, что один сорокалетний Григорьев заменяет двух так и не появившихся двадцатилетних поэтов), и Коли Голя, которого люблю больше, чем Гену, но стихи которого нравились и нравятся мне куда меньше.
С обоими я познакомился в 1968 году, оба ходили ко мне в домашнее ЛИТО в 1969-м — и вот, двадцать лет спустя, у меня появилась наконец возможность помочь им — помочь со славою. Как написала одна сумасшедшая старуха в журнале «Нева»: «С Евгением Рейном я познакомилась в начале шестидесятых. Подумать только, что не пройдет и тридцати пяти лет, а он уже станет известным поэтом!» Рядом были и другие талантливые поэты, которым мне хотелось помочь, — Валя Бобрецов, совсем юный тогда Анджей Иконников-Галицкий, — замысел «Поздних петербуржцев» ворочался у меня в мозгу, я составил какую-то антологию, заручился важным на тот момент благословением Михаила Дудина, — но в печать все это так и не пробивалось, или пробивалось в гомеопатических дозах, или и того хуже: у моих талантливых и оригинальных подопечных отбирали для печати — с какой-то снайперской безошибочностью — лишь самое тусклое, самое случайное, самое проходное. Скажем, в журнале «Юность» прошла нашумевшая подборка москвичей на «Испытательном стенде» — я попытался напечатать и ленинградский «стенд» — тираж «Юности» составлял как-никак три миллиона экземпляров, но понапрасну промудохался с тамошним начальником над поэзией Натаном Злотниковым (автором бессмертного сборника стихов «Ночные стрельбы»; жена Кушнера Елена Невзглядова через несколько лет отозвалась «Ночной музыкой», тоже по-своему замечательной) — напечатал он в конце концов одного — не включенного в мою подборку — питерского графомана, набравшего в Москве и в США немалый вес в результате того, что постоянно предоставлял в Питере стол и ночлег Леше Парщикову. Один из задуманных мною поэтических вечеров с телесъемкой успел даже запретить питерский КГБ — и мы с поэтами часа полтора протоптались на морозе у наглухо запертых (от нас) ворот Мухинского училища. Однажды — в октябре 1986 года — состоялся и мой собственный поэтический вечер — в Москве, в маленьком павильончике возле ЦДЛ, где снимали «Что? Где? Когда?», после которого покойный Арво Метс предложил мне подборку в «Новом мире», но я, памятуя о юношеском афронте, мстительно отказался. «Сперва я должен напечатать всех этих», — примерно так рассуждал я тогда.
Первые шаги перестройки совпали для меня с победоносным — после стольких мытарств — вступлением в Союз писателей; возможно, поэтому я и ее встретил оптимистически, во всяком случае, без настороженности, которой она заслуживала. Если не считать, конечно, стихотворения «Веймарская республика» 1987 года, но в стихах я всегда не столько анализировал, сколько предвосхищал:
