Наказывать и мстить было некому, водитель фуры тоже погиб.
- Так что там с делами, Андрюх? Приезжай, хоть вот завтра. Посидим ладком, обсудим твои дела. Я еще пока живу в старом доме, - вырывает меня из горьких воспоминаний друг. - Адрес знаешь. Просто приезжай. У нас родители сейчас гостят. Они тебя, Сокол, любят как родного сына.
- Ладно. Договорились. Завтра созвонимся, - отвечаю Степану и слышу на заднем плане женский голос и детский рев. - Иди к своим.
- Сокол, ты если ни один приехал, то ждем вместе... Познакомимся, - с надеждой в голосе говорит друг.
- Один я, Степ. Второй такой, как моя Маша, нет, - произношу со тяжелым вздохом. - Ой, извини дружище, тут у меня…
Скидываю звонок, потому что бью по тормозам недалеко от остановки, которую почти что проскочил.
Пролетая хлипкий навес, боковым зрением вижу на скамейке скрюченную фигуру. Вроде, женскую. Судя по светлой одежде и фактуре, точно баба.
Кидаю взгляд на время. Понимаю, что ближайший автобус будет только утром.
В моем мозгу тут же возникают вопросы.
Чего она тогда сидит на остановке? Заплечная? Маловероятно. В этом месте "цыпочки" дальнобойные никогда не стоят.
Попутку ждёт? Так сегодня в это время и в такую пуржищу вряд ли кто машину погонит в дорогу.
Всё эти мысли буквально за секунды пролетают в моей голове.
Торможу. Сдаю задним ходом. Подъезжаю к остановке.
Метёт так, что уже ни зги не видно.
Женщина сидит спиной, прижавшись головой к стене хлипкого убежища.
Выхожу из машины. Подхожу. Трогаю за плечо. Мгновение. И она, обнимая сумку, заваливается боком на скамейку.
Внимательно всматриваюсь в белое лицо. Девочка совсем.
Очередная тревожная мысль. Не уж то из любителей дури? Жаль руки не могу посмотреть. Но…
Даже если из этих, то все равно бросить здесь не смогу. Потому как замерзнет. Если еще дубу не дала.
Трогаю пальцами шею в поисках пульса.
Есть, но очень слабый, совсем нитевидный.
Еще раз пристально вглядываюсь в лицо незнакомки.
Называя себя чертовым Робин Гудом, поднимаю “замерзашку” на руки и несу в салон авто.
Усаживаю на переднее сидение, пристегиваю, делаю обогрев с ее стороны сильнее и включаю подогрев сидения.
Уже собираясь занять свое место, еще раз мажу взглядом по остановке и вижу небольшой чемодан.
Иду за ним. Чертыхаясь, закидываю на заднее сидение.
Занимаю свое место. Снова смотрю на лицо своей находки. Она совсем еще ребёнок, хоть и очень красивый.
Бровки в разлет. Губки пухленькие. Подбородок сердечком. Носик аккуратный немного вздернутый. На белых щеках выступают ямочки.
На густых ресницах нижнего века сверкают хрусталики слез.
Опять трогаю голые ладошки.
У нее узкая ладонь с длинными пальцами и миндалевидными ногтями. Пальчики красные. Ледяные совсем.
Беру их в обе свои, дышу на них и растираю быстро каждый пальчик с коротким розовым ноготком.
Ловлю себя на мысли, что давно не видел таких - настоящих.
Без нарощенных безобразно длинных когтей.
Ладони вроде немного потеплели, натягиваю них дохлые варежки.
Отъезжаю от остановки с риторическим вопросом: “На кой мне это все нужно?!” Но…
Тут же вспоминаю слова моей Маши: “Благие дела не требуют обоснования и понимания. Мы их делаем не для кого-то, а для себя. Потому что так чувствуем душой!”
В момент, когда я вез свою находку к себе домой, я ничего не чувствовал душой. И знать не знал, ведать не ведал, чем для меня обернется эта встреча...
Андрей
До посёлка по лесной дороге еду на ощупь со скоростью десять километров в час.
Преодолевая снежные торосы, думаю, лишь бы не забуксовать в них.
Периодически трогаю рукой ладонь и колено своей находки.
По телу, которое стало ощутимее теплее, понимаю, жива бедолага.
Поглядывая на нее, снова отмечаю, что девуля - красотка.
Черты лица тонкие. Кожа нежная. Губки - коралл. Из-под дурацкой вязаной шапки выбиваются светлые кудреватые пряди.
Все как я люблю.
И главное, это естественность.
Как у Маши моей было.
“Сокол, ты в каждой женщине ищешь свою жену. Но…Ведь сам знаешь: такой как Маша не бывает, шедевры вновь не создают, - бьет меня наотмашь голос разума. - Четырнадцать лет прошло, а ты все успокоиться не можешь. И главное, смириться…”
Да, не могу не согласиться. И смириться тоже не могу!
Моя семья для меня была всем! Всем, Карл!
Я слишком долго не женился. Очень тщательно подбирал ту, с которой бы хотел родить своих детей.
Да, для меня женщина-мать было самым основным.
Почему? Да, потому что меня вырастила именно такая мама.
Для моей - я был центром ее жизни. Её вселенной! НО…
При этом не испытывал никакой гиперопеки. Не был маменькиным сынком.
Именно мама, когда я в три года пришел жаловаться, что меня побили, сказала: “Иди и дай сдачи!” На вопрос: “Как?!” - я получил короткий ответ: “Как сможешь!” И я дал, как смог.
И больше меня никогда никто не обижал, потому что я никому не позволял на меня поднимать руку.
К сожалению, моя мама рано ушла, и я не смог ей представить свою Машу. Но…
В Марии меня привлекло именно то, что было в моей маме - любовь к детям.
