— То есть… — То есть что, Рома? — перебиваю. — Всё было игрой? Смотрю в родное лицо, выискивая на нём следы драки, а в паре метров стоит мой жених. Ненавистный, противный, навязанный. — Тебе ли говорить о игре, Рома? — выдавливаю, сглотнув. Любимые глаза зажигаются опасным огоньком. — Ты на меня поспорил. Я поспорила на тебя. Поиграли, развлеклись, зашибись. Теперь иди, — взмахиваю рукой, отгоняя его, как муху. Но Ромка не был бы собой, если так легко ушёл…
— То есть…
— То есть что, Рома? — забившись глубоко в свой панцирь, холодно перебиваю.
— Всё было игрой?
Смотрю в родное лицо, выискивая на нём следы драки, а в паре метров стоит мой жених. Ненавистный, противный, навязанный.
Он разговаривает с папой.
И в этот миг, я осознаю, да ведь Гордеев совсем не знает жизни. Его любимое занятие — тратить деньги отца. Всё.
Худощавый миловидный блондин. Полная противоположность Романова, который действительно единица. Он сам своим трудом добился таких высот.
Я считала его мажором, а на деле он оказался намногим больше.
Да. Мажор.
Да. Несносный.
Да. Хам хамский.
Да. Бессердечный
Но я знаю, что это только его игра.
Настоящий он совсем другой, пусть и "маски" так же являются его частью.
Но папа считает, что ВАДИМ — лучший выбор для меня. Пф-ф-ф. Скорее для его бизнеса. Породнится с семьей Гордеевых — сказка.
Он никогда не примет Рому. Да и мы не сможем быть вместе.
Слишком многое натворили. Столько стоит между нашими отношениями. Столько всего.
— Тебе ли говорить о игре, Рома? — выдавливаю, сглотнув.
Любимые глаза зажигаются опасным огоньком.
— Ты на меня поспорил. Я поспорила на тебя. Поиграли, развлеклись, зашибись. Теперь иди, — взмахиваю рукой, отгоняя его, как муху.
Но Ромка не был бы собой, если так легко ушёл.
Он хватает меня за ту ладонь, которой я махала. Замираем друг перед другом. Грудная клетка парня тяжело вздымается.
Всеми силами стараюсь показать, что мне он безразличен. Что сердце не заходится. И дышать без него легче лёгкого.
— Я не дам тебе выйти за него, — категорично шепчет невыносимый.
Миг. И я повисла вниз головой на его плече.
— Отпусти. Отпусти меня, — хнычу, из последних сил сдерживая солёные капли.
Но мажору похр*ну на моё мнение и мнение людей вокруг.
Идёт к выходу.
Чёртов робот.
Увязла в решение, как вырваться, но при этом не упасть на пол. Поэтому не замечаю в упор, что отец довольно улыбается, глядя на нас.
А его ассистент что-то быстро объясняет Вадиму, порывающемуся спасти свою невесту, из сильных лапищ "маньяка".
— Пап, ну, что ты имеешь ввиду?! Почему я не могу продолжить учиться?
— Можешь, доченька, можешь, — отпив кофе, улыбается Марков старший.
До момента, как я радостно захлопала в ладоши, что обошлось. И в этот раз, кару небесную избежать смогла, спокойно обламывает:
— Но не в своём хересе.
— Па, не херс. Хек, — еле сдерживаюсь, чтобы не расколошматить макбук.
Нельзя, Ева, нельзя, сама себе твержу. Пока отец не снимет "бан", нельзя. Денег на новый «макинтош» — нет. Придётся потом скотчем обматывать, позориться на всю округу.
— Да хоть пи*дек, доча. Ты погляди во что превратилась. Клубы, тусовки, алкоголь. Наркотики то ещё не употребляешь? — исподлобья смотрит на меня красивый мужчина.
Чего прикопался?! Обычно совсем не контролирует, а тут, как с цепи сорвался.
Неужели очередная любовница провинилась, и он её отправил в далёкие дали, грустно думаю, водя пальцем по краюшку чашки. В ней обычный чай.
Я и сама поняла — надо завязывать. Допьюсь, что скоро мать родную не узнаю. Всё из-за урода этого. Смог всё-таки разбить вдрызг моё глупое сердечко. Такой наглой была. Так храбрилась.
Чтоб отсохло у него всё, что ещё не отвалилось, благодаря моим "тёплым" пожеланиями.
— …концентрации — ноль. Сомневаюсь, что ты сейчас трезва. Всё, Ева. Всё! Баста, — вырывает голос отца из воспоминай.
— А-а? — пару секунд не понимаю, что он имеет ввиду.
— Финир[1], - переходит на французский отец, чтобы, наверное, было понятнее.
— Берёшь билет на самолёт. В Москве чтобы была не раньше среды.
— Папа, — офигеваю от поворота. От это задумалась.
— Я сказал. В среду. Чтобы. Была. В Москве, — отчётливо повторяет мужчина.
— Денег больше на свои развлекушки не получишь.
— Ты оставишь свою дочь без еды? — в священном ужасе, шепчу.
— Тыщ двадцать тебе хватит.
— Двадцать? — хвастаюсь за сердце.
Ой, застучало, ой, забилось. Умру, как есть умру в рассвете лет.
— Ева, — строго сводит брови родитель.
— Прекращай спектакль. С голоду не помрёшь. Остальное у тебя и так есть. Шмоток дохера и больше, всяких мазючек, причём элитных, чемодан. Чемодан, Ева, косметики!
— Да-а не чемодан. Всего лишь маленькая сумка, — закатываю глаза.
Мужики!
Как не понимать простой истины — ума не приложу. Каждая моя баночка, тюбичек и бутылечёк — очень и очень важны.
Не буду ведь перед друзьями чушкой ходить. Да и перед посторонними — тоже.
Отец считает мне надо губы помазюкать гигиеничкой, за сто рублей, да всё?!
Так меня на смех подымут, раньше чем скажу "дратути".
Спрашивать будут, чего такой естественной побыть решила.
— Всё. До среды, доча, — устало выдыхает папа.
— Будь умницей, хоть раз сделай, что прошу.
Затыкаюсь, правда понимая, что нужно остановиться. Если я надавлю, или стану истерить. Чувствую, и двадцати тысяч не перепадёт. Отец — не тот человек, которого можно прогнуть.
Придётся собирать вещички и ехать.
— Ева Михайловна, — окликает водитель, стоит выйти из аэропорта.
Поздоровавшись, позволяю забрать вещи, и уложить их в багажник.
Обойдя машину, залезаю в салон.
