К Михаилу подошел еще один сосед с нашего двора. Он жил в арке и единственный из всего двора имел табличку, где было написано «Приват-доцент П. Х. Любомудров». Сумрачный был человек, одинокий. Скупо поздоровавшись, сел напротив Мишиного кресла и подставил свои пыльные ботинки.
– Ну пойду я, Миша, – сказала Поля. – Завтра забегу. Спасибо тебе.
А назавтра меня и привезли. Роберт сразу написал родным, что теперь он уже отец семейства, что родил дочь, что все чувствуют себя хорошо – и мама, и дочка. И начали праздновать.
Сразу сняли дежурную дверь из Равилевской квартиры и положили ее на два стула прямо под самым Львом Николаичем, накрыли скатеркой и стали нести еду и ставить кто что может: огурчики малосольные первые летние, рулеты куриные, ягоды, пироги с яйцом и капустой, буженину, Лидка на этот сход большую фаршированную щуку приготовила, лепешек нажарила, селедку почистила, в общем, много чего. Пока Алла с Робой тютюшкались со мной дома, гулянка во дворе набирала обороты и обрастала новыми гостями. Набежали друзья из Лита, много, все радостные: Володька Соколовский со своей Стэлой, Вова Ревзин, который понемногу начал ухлестывать за Наташкой-княжной, Пупкин с Беллой Ахатовой инопланетного таланта и красы. Пришел даже Ветошенко с Благовещенским и новыми стихами. Двор гудел, как разворошенный палкой улей. Про меня все давно забыли, оставили Поле с Милей на радость для обновления природных бабушкинских навыков, а родители пошли ко всем, под Толстого.
Алим хлопотал у стола, приносил откуда-то новые стулья, встречал и усаживал гостей, следил, чтоб у всех было налито. И изредка тонким голосом вскрикивал: «Наливай!», потом снова: «Наливай!» За ним, кстати сказать, и закрепилась эта кличка, никто про Алима уже не вспоминал, а звали Наливай.
Наливай так ладно занял место Тараса и так открытой и доброй душой походил на ушедшего, что Марта решила: бог специально послал его в их двор – выбрал из всех и послал.
А Пупкин с Робой снова затеяли свою вечную дуэль, в которую вступил весьма начитанный Ветошенко.
– начал читать он свое удивительное.
– Чье это? – спросил Роберт. – Хорошие стихи, но продолжить не смогу, не знаю!
– Это мое личное! – с гордостью ответил Ветошенко.
Потом Генка прочитал новое стихотворение Крещенского, довольно неплохо прочитал, тихим голосом и с настроением:
– Это ты Алле посвятил? Неплохо, – сказал Генка.
– А я все ей посвящаю, особенно если про любовь. А если не про любовь… – Роберт на мгновение задумался, – то все равно ей…
Черный Толстой молча и сосредоточенно взирал на молодых тявкающих щенков у его ног. Воздух был душным, под вечер сильно парило, как перед грозой, но разморенные людишки с упоением слушали рифмы. Поэты читали, передавая друг другу слово, как что-то осязаемое, как рюмку с божественным напитком, которая обещана уже другому, и надо только ее достойно передать. Они читали – кто громко, кто вполголоса, чуть хвастаясь стихом, словно своим ребенком.
– Как интересно получается, старик, – начал Роберт, обращаясь к Генке. – На первом курсе я был уверен, что все вокруг гении и я в том числе. На втором я понял, что я просто обычный поэт. На третьем я начал сильно в себе сомневаться. А на четвертом мне стало ясно, что я ничего из себя не представляю.
– Я знаю, что я ничего не знаю? – хохотнул Генка. – Ну, это твои сугубо личные сомнения, старик! Я на всех курсах чувствовал себя гением и до сих пор с каждым стихотворением укрепляюсь в этом чувстве, – он, как всегда, улыбался, и было непонятно, шутит он или совсем нет.
