Отец из того совсем младенческого моего времени был как ощущение, а не как отец. Какая-то яростная нежность, запах сигарет, хруст гальки под его ногами, тогда еще непонятный мне шепот «Катюха моя…», его огромные бережные руки, полет куда-то под облака и приземление в его ладони. И вроде он постоянно был рядом, но нет, глазами не помню, только ощущениями. Но они и есть, наверное, та глубинная основа, на которую спокойно могло потом наслаиваться всё другое, любое, детские беды планетарного масштаба и мелкие предательства дворовых детей, горькие обиды и первые любови. Отец с мамой – вот они, обволакивают, защищают, курят, и ничего не страшно.
И еще помню ту мою детскую щенячью радость, когда при мне папа подходил к маме, утыкался носом ей в шею и что-то неслышное шептал. Но видимо, что-то очень важное: мама внимательно, с чуть потусторонним монализовским взглядом слушала и улыбалась так, словно только что произнесены были самые главные слова в ее жизни и больше никогда она такого не услышит. Но нет, слышала каждый раз, как только папа снова и снова останавливался около нее, ежесекундно, ежечасно, ежедневно. Что говорил ей? Мне интересно сейчас, тогда я не задумывалась, мне просто нравилось на них смотреть, таких больших, красивых, с высоты моего тогдашнего совсем махонького роста. Они были для меня чем-то единым, все время вместе, так удивительно нашедшие друг друга в этом огромном и странном мире, так божественно совпавшие. Я совершенно не удивлялась этой нежности, мне казалось, что так и надо, – иначе зачем тогда жить? Собственно, я особо и не думала об этом. Мне нравилось это ощущение – любви. А их легкие прикосновения, взгляды, в которых можно было запросто утонуть, обычные слова, сказанные чуть хриплым тихим голосом, жесты, протянутая папина ладонь, изящная мамина рука, поправляющая прическу, – обволакивали меня совершенно тогда непонятным, но вполне осязаемым воздухом счастья, в котором я и была зачата. Отец клал маме руку на плечо, она прижималась к ней ухом, поводя головой так, словно хотела впечататься, ласково и страстно одновременно. Что шептал он? Ластынька моя… Аленушка… Девонька… Он любил это слово – девонька. Я, как подросла, тоже стала девонькой. И сестра потом тоже. Он звал маму Аленушкой, а она его иногда Иванушкой, как в той самой сказке: сестрица Аленушка и братец Иванушка, когда друг за друга горой, когда друг без друга не дышать. А он писал ей смешные записки. Я тогда еще не умела читать. Мне и не надо было уметь – все и так было понятно. Иногда вместо слов рожица.
Иногда стихи. Вот, например, такие:
