Отправили меня туда в три года, и я, войдя с вещичками в младшую группу и оглядевшись, увидела всех без исключения детей сидящими на горшках! И меня вдруг пронзил ужас: а если я не захочу в туалет, когда всех будут сажать? А если я вообще не хочу сидеть рядом с кем-то на горшке, даже когда я хочу на горшок? А почему они все сидят в кружочек, как на каком-то важном обсуждении, и при этом без трусов? У меня моментально голова взорвалась от обилия вопросов, на которые никто не мог ответить, мне стало страшно, и я подняла такой вселенский плач, обещающий вскоре превратиться в невиданно-неслыханную истерику, что мама срочно взяла меня под мышку и вынесла в коридор. В коридоре я кое-как обсохла от слез и заявила директору, что в младшую группу я ни ногой, что пусть отправляют сразу в старшую или хотя бы в среднюю, там совместного каканья быть не должно, люди уже взрослые. После недолгих и вполне успешных переговоров сговорились на средней. И стала ходить в сад сначала в Большой Девятинский переулок, а потом в новый, на Аэропорт.
– Ну что, старуха? – Отец наклонился ко мне и вынул изо рта сигаретку, чтобы меня поцеловать. – Как в саду дела?
– Меня там не любят. Я совершенно отдельная, – призналась я.
– Как это – отдельная?
– Я не делаю то, что от меня ждут, – стала объяснять я. – Я не люблю есть, я не люблю спать, а они от меня этого хотят. А когда тебя не было, случилось ужасное, и больше я в сад не пойду.
– Да ладно, старуха, успокойся, расскажи мне толком, что произошло, – отец сгреб меня в охапку и посадил на колени.
– Мне в колготки запихали морковные котлеты! Я вот сейчас тебе говорю, и мне нехорошо…
– А зачем в колготки? – не понял отец, нахмурившись.
– Я не хотела их есть, я не люблю морковные котлеты, и воспиталка так решила меня наказать. Задрала мне при всех платье и стала пихать котлеты в колготки. Они размазались по ногам, и меня вырвало. – Я вдруг снова заплакала, а папа еще больше посерьезнел.
– Так, Катюха, ты сейчас давай успокойся, а я поеду и поговорю с директором. Прямо сейчас поеду.
Отец никогда не кричал и не скандалил, нет, при нехороших ситуациях он становился немногословен, но слова, которые произносил, звучали настолько сильно и убедительно, что эффект от них был в сто раз сильнее крика. Поехали тогда с мамой, которая не могла оставаться в стороне от издевательств над родным дитем, нет и нет, сказала мама, я поеду и всех там убью.
– Всех необязательно, – возразил папа. – Только конкретную воспиталку. И убью я ее сам!
Они меня прихватили с собой, как живое доказательство преступления. Лидка с бабой Полей остались дома морально поддерживать делегацию.
Детский сад только недавно тогда переехал на Аэропорт, в самый центр писательского житья. Почему именно в этом районе писатели десятками стали получать квартиры, я не знала, но факт остается фактом: Аэропорт – писательский район. И детсад, соответственно, должен был быть именно там.
Мама вспорхнула за руль своей голубой ласточки – так она звала недавно купленный округлый «москвичонок», папа сел рядом, а я во всю свою длину растянулась на заднем сиденье, глядя в окно, в котором все показывалось вверх ногами.
– Твою мать, ну куда ж он прется! – Мама осеклась и извинилась: – Кошечка моя, так плохо разговаривать нельзя, вон тот дядя меня подрезал, и я чуть не врезалась, поэтому и выругалась.
– Да, Катюх, ты уж мамку извини, – попросил отец.
– Вы думаете, я не понимаю? Ты же сейчас вроде как не мама, а обыкновенный водитель… – расставила я все по своим местам.
– Точно, Кукушечка моя, ты абсолютно права! Поэтому когда я за рулем – я водитель, а не мама и могу ужасно ругаться! Но обещай мне, что все плохие слова ты сразу забываешь и никогда-никогда не произносишь!
– А если б я про твою мать сказала бы воспиталке, когда она пихала мне в колготки котлеты, ты бы рассердилась? – поинтересовалась я.
– Катюха, плохие слова придумали именно для тех, кто пихает морковные котлеты детям в колготки, я это тебе точно говорю! – улыбнулся папа и, перевалившись через сиденье, ласково погладил меня по щеке, словно извиняясь, что в такой момент его не было рядом. – Я бы не только про мать, но и про всех ее родственников вспомнил!
Разборка в детском саду была быстрой и эффективной. Мы втроем прошли сразу к директору – мощной воевавшей татарке, постоянно смолившей беломор. Она пригласила нас сесть, молча и внимательно выслушала и куда-то ушла. Через десять минут вернулась в кабинет с той самой воспитательницей, испуганной и бледной.
Отец привстал, когда увидел мучительницу. Я спряталась в маминых руках.
Директорша была резка.
– Сначала вы просите у Кати прощения, потом у ее родителей, потом я вас увольняю за несоответствие занимаемой должности. Никаких «по собственному желанию». И скажите спасибо, что без статьи. Приступайте!
