Должно быть, он ненароком свернул в боковую пещеру. Внезапно шум заметно стих, словно за ним захлопнулась дверь, и дышать стало гораздо легче благодаря почти полному отсутствию пыли. Не было слышно никаких новых звуков, и здесь царил все тот же непроглядный мрак, но Аш вдруг понял, что именно отсюда доносился голос Джули и что она по-прежнему здесь: в спертом прохладном воздухе слышался слабый аромат розовых лепестков. Он пошел на запах и заключил девушку в объятия.
Голый по пояс, он ощутил теплую наготу ее гладких рук, плеч, грудей, тонкой талии: она потеряла где-то в темноте ачкан, который накинула на голову для защиты от удушливой пыли и сняла, когда звала Аша. Щека, прижатая к его щеке, была мокрой от слез, и Джули тяжело дышала, словно после быстрого бега, ибо она в страхе бросилась назад, услышав крики и приняв их за призывы о помощи – столько отчаяния звучало в его голосе. Но, сбитая с толку эхом, она заблудилась и вслепую бродила в грохочущей тьме в поисках Аша, больно ушибаясь о скалистые выступы, рыдая и безостановочно крича.
Они стояли так бесконечно долгую минуту, не шевелясь и не произнося ни слова, а потом Аш наклонил голову и поцеловал Джули в губы.
Если бы пыльная буря не налетела столь стремительно… Если бы они заметили ее приближение раньше… Если бы пещера оказалась меньше и в ней было не так темно и не так шумно…
Много позже Аш задавался такими мыслями и гадал: изменилось бы что-нибудь от этого? Вероятно, да. Но если старый дядя Акбар, в честь которого его назвали, был прав, тогда – нет.
И дядя Акбар, и Кода Дад уверяли Аша, что каждый человек приходит в этот мир со своей раз и навсегда предопределенной судьбой и убежать от нее не в силах.
«Написанного в Книге Судеб не изменить». Сколько раз Кода Дад повторял это? А до него то же самое говорил Акбар-хан: в первый раз – когда Аш стоял и смотрел на мертвого тигра, застреленного пятью минутами раньше из засады, где они сидели несколько часов подряд, а в другой – когда произошло не менее памятное событие во дворе огромной мечети Шах-Джахан в Дели, где в кошмарной давке двое мужчин сорвались с ворот и разбились насмерть и Аш потребовал объяснений. Но в данном случае вопрос предопределения и свободной воли представлял чисто теоретический интерес. Факт оставался фактом: они не заметили приближения бури, а поскольку пещера, послужившая им убежищем, оказалась очень большой, Аш впал в панику при мысли, что Джули заблудилась в ней, или сломала шею, упав в какую-нибудь ужасную расселину, или наступила на кобру в темноте.
Если бы он сохранял хладнокровие, то наверняка преуспел бы в своих благих намерениях. Они двое просидели бы всю бурю, не прикасаясь друг к другу, и отправились бы в лагерь сразу, как только ветер стих. Однако тогда они разминулись бы с Кака-джи и рутхом, а по возвращении в лагерь оказались бы в центре страшного скандала и навлекли бы на себя серьезные обвинения.
Теперь же они понятия не имели, как долго продолжалась буря и когда стих ветер. Возможно, прошел час, а возможно, два или десять. Они потеряли счет времени, и даже тот факт, что уже наступила тишина и они могут разговаривать еле слышным шепотом, не вернул их к действительности.
– Я не хотел этого, – пробормотал Аш, и он говорил почти правду.
Но если у него и оставалась хоть самая слабая надежда избежать этого последним невероятным усилием воли, она бесследно растаяла, когда Джули, наконец найденная, обвила руками его шею и тесно прижалась к нему. И тогда он поцеловал ее…
В том поцелуе не было ничего, похожего на братскую нежность; он был страстным и яростным, и, хотя у Джули мучительно заныли губы и перехватило дыхание, она не отшатнулась, но прижалась к Ашу еще крепче. В тот момент безумного отчаяния они походили на врагов, которые сошлись в смертельном поединке, одержимые единственно желанием причинить боль противнику и не замечающие собственной боли.
Короткий приступ неистовства миновал, и напряженное тело Джули расслабилось, избавившись от панического страха, и стало мягким и податливым в объятиях Аша. Отчаяние схлынуло и сменилось медленно нарастающим восторгом, растекающимся по жилам жаркими токами, воспламеняющим каждую клеточку, каждый нерв, каждую фибру существа. Аш чувствовал на языке ее соленые слезы и тонул в ее волнистых волосах. Длинные шелковистые пряди, благоухающие розами, легко скользили по коже, точно одеяние из перьев, или обвивались вокруг него, улавливали в свои сети, будто живые существа, обладающие собственной волей. Губы Джули, поначалу холодные и напряженные от ужаса, стали теплыми и податливыми, и он целовал их снова и снова, покуда они наконец не раскрылись под его губами, – и он почувствовал дрожь желания, пробежавшую по ее телу.
