— Дальше нет — деловито сказала Фаня, закидывая в рот и пережёвывая маслинку. — Я своим новым друзьям и поклонникам всегда читаю сперва миниатюры… Я продолжаю, дорогая. Номер два!
И тут произошло невероятное, хотя, судя по всему, для этого дома обычное. Фаня изготовилась, оперлась руками на стол, и через некоторое время стояла на коленях. Но при этом на столе. Августиной дежавю овладели корабельно-морские ассоциации. Над небольшой прибрежной деревенькой из рюмочек, салатиков и колбаски возвышался гигантский авианосец. Громада тем временем раскинула руки, как крылья, и начала читать:
— Номер два!
— Я тонкая и нежная пушинка…
Гарик схватился за голову и согнулся, издавая странные звуки и дёргаясь.
— Молчи, сволочь! — не оборачиваясь, сказала Фаня.
— Я тонкая и нежная пушинка.
Живу я в бескультурнейшем аду.
Сгибаясь под ветрами, как тростинка,
Наперекор судьбе бреду,
Бреду…
Бреду…
— Ну, как-то так… — завершила второй поэтический раунд Фаня. — Может, по полтинничку, солнце? А то как-то душа тоскует… — и обмахнулась.
— Потрясающе!.. — прослезившись, смотрела на большую во всех отношениях поэтессу Августина. — Ой, да, конечно! — спохватилась она, хватая бутылку и торопливо плеская (не очень метко) водку в исторические, хоть и немного захватанные, стопки.
Фаня тем временем слезла со стола, обнаружив поразительную ловкость и не смахнув ни грамма съестного.
«Я бы так не смогла…» — подумала Августина, но в силу некоторой абстрактности сознания после водоньки и шедевров, так и не поняла, чего же она не смогла бы — залезть на стол и читать стихи, либо слезть с него, не смахнув ничего. И решила, что это неважно. Потому что всё было грандиозно. Просто всё.
— Так! — вновь поднялась со стула Фаня. — Продолжаем! Мы же ж продолжаем?..
— Ну, конечно! Что Вы, Фанечка! Вы настоящая поэтесса! Ваши миниатюры — чудо! И Вы сама…
— Да ладно! Засмущала… Что же я, не знаю, что ли? — сказала Фаня, довольно глядя на Гарика, который в свою очередь, глядел на Августину с некоторым удивлением.
— Ты, дорогая, расскажи это всяким бездарям, которые гнобили мой талант там, и в упор не принимают здесь — горько сказала Фаня. — Нет, они, конечно, дали мне от государства денег на первую книжку. Мне хватило как раз на триста экземпляров… все воры и мошенники! Все! Потом я пошла к ним в это ихнее министерство и сказала… Я сказала: что такое? Мне надо продолжать творчество! Они говорят: а мы даём только на первую книжку. А дальше — делай, что хочешь!.. Они сказали, что у них только по Хайфскому округу стоит на учёте девять тысяч триста восемнадцать русских поэтов! Какое хамство, а?
— Какой ужас! — осуждающе сказала Августина. — Это просто свинство!
— Ну, да! — воскликнула Фаня. — Это такое ихнее кошерное свинство! Не дать поэту развиваться! Это евреи? Это сволочи!
— Как грустно… — повторила Августина привычную реплику. — А дальше?
Фаня: — А что дальше? Я им сказала, что я в гробу их видала! Была бы я Бродский — я бы поехала до Венеции. А я даже эмигрировать не могу, потому что этот восточный базар считается европейская демократия! Бляха…
Августина: — Я имела в виду, есть номер три? Ну, номер один и два я послушала. Это шедевры!
Фаня: — А то! Конечно, есть! Я пишу всегда дальше. Они не дождутся!
— Ну, что! — провозгласила она, оборачиваясь снова к Августине. — Продолжим?
Да! — ответила Августина, трепетно держа стопочку с поэтической водкой.
И дамы хряпнули. (Это одно из канонических определений, я тут ни при чём. А если немного нелитературно — так вся литература в данный момент сосредоточена в другой героине; я-то что — я просто рассказываю, как есть, и что было…).
— Номер три! — громко, очень громко объявила поэтесса. — Большая миниатюра!
— Это как? — опешила Августина. И перевела взгляд на Гарика, как бы за разъяснением. Но Гарик разъяснить не мог. Он как бы рыдал в кстати попавший под руку плед Цили, еле помахивая рукой в смысле «Нет-нет, не трогайте меня!».
— Там большая история, понимаешь?! Сильно более большая! За это миниатюра, с одной стороны, а с другой — совсем другой масштаб! В общем, слухай! — пояснила вместо Гарика сама автор. После чего взяла стул (а то Августина уже терялась в догадках, откуда прозвучит очередной стих, опрокинула его, уставила на него ногу и — разумеется — выкинула вперед длань.
— «Моё сердце и доверчивость»! — сказала она грозно.
Августина сжалась.
— Моё сердце и доверчивость
Всё чего-то ждали, ждали…
Через жалкие три месяца
Уже в загсе мы стояли.
Ах, зачем мы в эту очередь
Стали глупо и поспешно!
«Ты одна, а он — другой!» -
Жизнь сказала в ухо нежно.
И пошли мы на две ст
Ты в ХТЗ, а я в еврейскую.
Ты пошёл жить, как свинья.
А я — в пустыню иудейскую!
Фаня стояла, постепенно приходя в обычную кондицию, и опуская длань. Время шло. По лицу Августины текли две слезы. Одна с левой стороны, другая с правой.
— Вот… — сказала Фаня, с положенной авторской неуверенностью в совершенстве написанного.
