Доня журкнула неясным смехом и потянулась. Петр проследил за взмахом ее рук и услышал, как в плечах у нее хрустнули кости. Он сам не знал, какая сила вдруг приблизила его к Доне, ему показалось, что он целую вечность стоит перед ней и глядит в ее мерцающие глаза. Слова соскочили с языка сухие, как подхваченные ветром листья:
— Серчаешь на меня, а?
Доня выпрямилась, оглянулась на стороны и, отстраняя от себя руки Петра, отозвалась оборванным шепотом:
— Не подходи. И без тебя тошно. Нечего мне серчать, раз я тебе без надобности. Иди своей дорогой.
— Идти?
Она овладела голосом и ответила с обреченным безразличием:
— Ну, ночевать тут оставайся.
Петр деревянно рассмеялся, чувствуя, как отголоски смеха больно отозвались в груди.
— Ну ладно. Как же живешь?
— А вот это дело. — Доня отошла к крыльцу и взялась рукой за столбик. — Хорошо живу. Замуж собираюсь.
— За кого?
— А тебе какое дело?
— Все-таки интересно.
— Ты мне не докладывался, и я не собираюсь отчет тебе давать.
— Как хочешь.
Разговор иссяк так же быстро, как и начался. Доня поднялась на ступеньки крыльца и сказала вслед Петру:
— Я не по-твоему, на свадьбу тебя позову.
— Спасибо, обойдется без нас.
Она злобно рассмеялась в ответ, и смех этот беспокоил Петра всю ночь.
Утром он проснулся с солнцем и собрался уезжать. Настьке он сказал коротко:
— Поживи тут. После приедешь.
Настька заспанно улыбнулась: возможность пожить дома ее соблазняла. Но Алена глянула на Петра подозрительно и перевела взгляд на дочь.
Петр, снял с крюка кнут и вышел из избы.
Июль горел огнистыми зорями, обжигавшими степь кровавыми отблесками. По дорогам, уставшим от вихревой заверти ветров, брели невеселые слухи, от пересказов выраставшие в грозные вести. Деревенские кликуши и прозорливцы сулили скорый суд земле, а легендарный Ленин именовался антихристом. Слухи несли мешочники, перекупщики, наводнившие степные села и взамен выношенного тряпья увозившие к разбитым степным полустанкам грузные возы с мукой, рожью, пшеном.
А в это время комбеды делали первый пробный обмолот, высчитывали количество собранных хлебов, запуская общественную руку в тугой кошель собственника, давали наряды на ссыпку зерна государству и в фонд бедноты.
Начиналась открытая борьба на каждом углу, на каждой пяди земли, в глухом безмолвии разбросанных по стране деревень.
Петр, вызванный в уездный совет телеграммой, пробыл там три дня. Заседание уисполкома совместно с укомпартом тянулось более двух суток.
Здесь Петр, захлебываясь от радости, после долгой разлуки увидел Степку, снова возвратившегося в родной город в качестве члена коллегии ЧК. На заседании они требовали немедленного устрашения местного кулачья и буржуазии, успокоившихся от октябрьских потрясений и сколачивающих силы для борьбы с советами. Петр выступал десятки раз, и его требования расстрела заложников с каждым разом остановились короче и решительнее. Его раздражало тупое непонимание многих членов совета, — ведь начиналась подлинная революция! Постепенно раздражение переходило в ненависть, ему вспомнились слова Воронина о «большевиках ради теплого местечка», и он был уверен, что эти бородатые люди, по неосторожности записавшиеся в партию, прятали под жалостливыми словами о «невинных жертвах» иную сущность, ничего общего не имеющую с задачами партии.
Вторая ночь разрядила напряжение.
Комраков прервал заседание и пригласил в свой кабинет полтора десятка верных ребят. И здесь, в полутьме большой, похожей на подвал комнаты, было произнесено решающее слово: шестнадцать заложников — помещиков, чинов полиции, городских «тузов» — решено было расстрелять на другое же утро.
Петр проснулся от осторожного скрипа двери. В окно узкого гробообразного номера белесо глядел туманный рассвет. И порождением утренней сери показался ему человек, стоявший в ногах его кровати. Он мгновенно вскинул руку и выхватил из-под подушки револьвер. Но сейчас же разжал тугие пальцы: человек сделал к нему трудный шаг и беззвучно обнажил зубы. То был Степка. Петр глядел на него, бессильный пошевельнуть языком. Степка ломко качнулся и прошел к столу. Уронив голову на ладони, он покачал ее, как посторонний предмет, и глухо сказал:
— Вот и готово.
Петр торопливо стал натягивать сапоги. А Степка бил кулаком о крышку стола и скрипел зубами:
— Враз! Ни одного промаха! Вот как целится революция, гады!
Потом он вскочил, поймал руку Петра и подтянул к себе. Глаза его были пусты, и сухой оскал рта отдавал смертью. Петр неожиданно обрел спокойствие, обнял Степку и заглянул ему в лицо, почти коснувшись носом его щеки:
— Ты успокойся, сядь, Степан…
Но тот оттолкнул его и опять грохнул кулаком об стол:
— Гады! Черви! Мразь! Они и умирать по-людски не умеют! Разве это люди? Петя! Мы с тобой, как братья… Скажи мне, почему у меня сердце так волнуется? Ведь я расстрелял врагов революции, убрал с нашего пути мусор. Но почему я места себе не нахожу?
Колотя кулаком по колену Петра, он долго рассказывал о всех, до мелочей, подробностях минувшей ночи. Кусая пальцы, Петр чувствовал дрожь во всем теле.