Работа была веселой, дружной и неутомительной. Коротков подавал вилами на стог, норовил захватить в навилень полвоза, — поднимать пухлые охапки было совсем не трудно, только сено не держалось, текло с рожков вил и сыпалось на голову, за раскрытый ворот рубахи, липло и кусало кожу.
Возбуждение объединило всех, недавние споры были совсем забыты, шутки вызывали общий смех, и даже нелюдимый Лягин, забравшийся на вершину стога, кричал Короткову миролюбиво и поощрительно:
— Здоров ты, черт! Завалил совсем!
А на другом стоге, среди обминавших сено полеток, орудовал Стручков. Девки бросали в него сеном, он, еле удерживаясь на зыбучей почве, размахивал руками, ругался на девок притворно и не зло. Когда подошли последние фуры, девки бросились на Стручкова кучей, свалили его с ног, визжали, ойкали, и откуда-то издалека доносило крик Стручкова:
— Отстаньте! Лошади! Затискали! Ого-го!
С гумна шли при звездах, шли тесной толпой, и Коротков почувствовал, что никому не хотелось первым отделяться от гогочущей, расшалившейся артели.
Уснул Коротков как подрезанный, не смог даже почистить зубы, и, когда утром загремел водовозкой новый водовоз, он вскочил с кровати, твердо убежденный в том, что он только завел глаза.
Трактора, кривозубо кусая дорогу и густо-росистые травы, вышли на поле с первым лучом солнца. Сноповязалки потянулись за ними, глухо погромыхивая полотнами и густо смазанными частями.
Все утро Коротков провозился на гумне. Устанавливали двигатель, испытывали работу новой арматуры, потом прилаживали на место молотилку. Эту работу Стручков целиком возложил на него, — сам же он с Ворониным и кузнецами спешно ладил новые фуры к перевозке снопов.
После обеда Бодров прошел во главе полеток на поле копнить рожь.
Стручков проводил их взглядом и кивнул Короткову:
— Надо пойти посмотреть, как там идет дело. Пойдем, пожалуй, вместе.
Через всю усадьбу они прошли молча. Коротков искоса заглядывал на Стручкова. Лицо у него было все в масляных пятнах, а недавно белоснежный картузик теперь превратился в пестрый, измятый колпак.
На самом выходе из ветловой ограды Стручков дернул Короткова за рукав и указал глазом в сторону. Коротков глянул в указанном направлении и задержал шаг: на канаве, занятая разбором каких-то трав, сидела Наташа. Он растерянно поглядел в лицо Стручкову и широко и нескладно улыбнулся. Потом ринулся в сторону, шумнув на ходу:
— Иди! Я сейчас тебя накрою!
Наташа встретила Короткова так, как будто она виделась с ним час тому назад. Она спокойно ответила на его торопливое пожатие руки, оправила на коленях платье. Коротков топтался около нее, говорил много и обо всем, потом решительно взял Наташу за руку и нетерпеливо затряс ее:
— Черт возьми! Неужели вы не понимаете, что я одурел от радости?
Наташа улыбнулась в первый раз, оглядела его с ног до головы и рассмеялась звонко и весело, закинув голову назад, так что солнце ударило прямым лучом ей на обнаженное горло, и Короткову видно было, как в розовой впадинке бился толчками ее смех. Он растерянно глядел на нее и бормотал:
— Ну? Чему? Что смешного, в самом деле?
Наташа оборвала смех и со слезами на глазах глянула на Короткова.
— Хорош… Рад и ругается…
— Наташа… Послушай… — Коротков вдруг оглянулся, схватил Наташу за плечи, приник к ней и мгновенно оторвался. Под ним закачалась земля, голова вдруг сделалась пустой и холодной.
Стручков встретил их на рубеже с угла, где стояла бочка с водой для пойла тракторам.
Коротков подвел к нему Наташу и сказал обрывисто, отвернув лицо:
— Это… Ну, теперь, значит…
Стручков рывком поправил козырек и протянул Наташе грязную лапу:
— Понимаю… Это дело хорошее.
Не выпуская руки Наташи, он похлопал ее по тыльной стороне ладони и, улыбаясь, глянул на Короткова.
— Этому коню нужны вожжи… Так что советую это помнить.
Наташа выдержала взгляд Стручкова и улыбнулась.
— Не оборвет?
— Оборвет, мы скрепим. Стали подпустим.
Коротков смотрел на них и блаженно улыбался. Ему нравилось, что Наташа не смутилась, отвечала Стручкову просто, как давнишнему знакомому, и в нем поднималась гордость.
Квадрат ржей сжимался все у́же, и на прокошенных холстах густо лежали снопы, как сброшенные с повозки лишние седоки. Трактора цокали в низине, и из-за притихшего полотна низко склонившейся ржи видны были ровно взмахивающие, руки граблей. Белогуров первый обогнул угол и, пустив синий клуб газа, пошел по этой стороне квадрата. Когда он поравнялся со Стручковым, тот поднял вверх руку и обернулся к Наташе:
— Хотите, провезу круга два?
Она замялась и поглядела на Короткова. Стручков поймал ее взгляд, осклабился:
— Ему скучно не будет. Вваливайте за мной.
Стручков пустил трактор полным ходом, машина зачокала отчетливей, снопы начали падать чаще, и Наташа, распустившая шарф, скоро скрылась за ржаной стеной.
Белогуров, разминая ноги, подошел к Короткову, устало усмехнулся и сел на боровок рубежа. В глазах его тлел перегар длинных дум — под гуд и дрожь трактора, и на губах жухлела серая пленка. Он пустил клуб дыма и спросил, не глядя на Короткова:
— Подладил?
— Кого?
— Не лукавь… Пора тебе. А девица первый сорт.