По лицам семейных Дорофей Васильев догадался, что жених и в самом деле плоховат, но, упрямо решив, что это не их ума дело, так глянул на Корнея с Петрушкой, что они сразу вытянулись, и на лицах их появилось почтительное выражение.
Петрушка ждал выхода Аринки и боялся, что тогда он не сдержит смеха, — оскандалит гостей. Отвечая на рассыпучий говор свахи, Дорофей Васильев тревожно косился на переборку, откуда слышался многоголосый сдавленный шепот и нервные смешки Дони.
Когда появилась Аринка, Петрушка ахнул. Подкрашенная, набеленная, с угольного цвета бровями, она была неузнаваема. Неведомо куда девались ее бородавки, — это больше всего поразило Петрушку. Около Аринки винтовала Доня, она подвела невесту к жениху, заговорила с ним. Опешивший Уюй вскочил на ноги, дернул кончик шейного платка и протянул лопаточкой руку.
— Оцень плиятно… Мозно сказать…
Заговорила сваха, Дорофей Васильев загремел сапогами, мелко рассмеялась Доня, — и ответа Аринки никто в суматохе не расслышал.
Уж и бестия эта Доня! Она села так, что Аринка оказалась между ней и женихом, без умолку говорила, сияя белозубой улыбкой.
Уюй суматошливо отвечал Доне, видимо, пораженный ее красотой и ладностью, и так получалось, что Аринка была в центре разговора, будто была его участницей.
И пока шла беседа, Вера с Марфой накрыли на стол, Птаха начал выносить из черной половины тарелки с мясом, студнем. Дорофей Васильев громоздил меж тарелок разнокалиберные бутылки.
Скоро начали пить. Говор поднялся горбом, всяк нес свое, и всем было весело. Петрушка был выслан из горницы будто по делу. Ушел он со злобой, ибо почувствовал, что он в горнице лишний и в беседе ему не место. Он сидел в амбаре, кусал пальцы и завидовал Птахе, который не оказался лишним, помогал Марфе и тишком пробовал из запасных бутылок. Было очень скучно. Хотелось сделать что-нибудь такое, чтоб беседа в доме расстроилась и кончилась скандалом. «Поджечь их, что ли?»
Но его выручило неожиданное развлечение. Завязалась драка у Ермохи. Оттуда донесся плач, истошный мат и вопли. Побежал народ. Петрушка поспел первым. Против двери стоял Митька — в разодранной рубахе, без шапки. Он кричал, грозил кулаком, потом, поперхнувшись, смахивал рукавом с лица кровь. Из двери высовывалась голова Каторги, а внутри сеней сипло орал Ермоха:
— Иди! Иди к дьяволу! Со двора долой, побирушка проклятый!
— Нет, я не уйду! — Митька подскакивал к двери, намереваясь схватить Каторгу, но та ныряла в сени и выставляла вперед кочергу.
— Не уйду! — ревел Митька. — Машка! Худая стерва! Иди сюда! Кому я говорю!
Народ сзади поддерживал:
— Верно! Без жены как же уходить. Он на праве стоит.
— Им головы открутить и то не грех. Ишь какую над малым измывку проделывают!
Митька все напирал на дверь, норовил ухватить кочергу и все звал жену. Наконец вышла Машка, или, как все звали ее, Мажа́, белобрысая, полная. Она поджала руки к грудям и спокойно ответила мужу:
— На кой ты мне черт нужен! Уходи, откуда пришел.
Митька растерянно оглянулся, и все увидели на лице его широкий кровавый шрам. В толпе одобрительно крякнули. Тогда Митька с воем кинулся к Маже́ и сгреб ее за волосы. Поднялся вой. Мажа́ шлепнулась наземь, оставив в руке Митьки платок и пук волос.
Из сенец выскочил Ермоха — дикий, с поднявшимися дыбом волосами и потерявший от злобы голос. Он сцепился с Митькой, но тот с первого удара подмял его под себя, навалился на него и, высоко вскидывая кулак, начал тыкать Ермоху в бок. Оправившаяся Мажа́ схватила Митьку за волосы, а выскочившая из сенец Каторга принялась бить Митьку по ногам вальком.
— Малому-то, пожалуй, туго, — сказал Артем и отошел от толпы.
— Убьют. Разве он с троими управится!
Но никто не сдвинулся с места. Митька начал изнемогать. Он давно уже перестал взмахивать кулаком, вертел головой и поджимал под себя ноги. Ермоха не давал ему встать, держал на себе и хрипел:
— Лупцуйте его, ради бога! А, прохвостина!
Из-за угла сарая выскочил Мак. Он трясущимися руками прицеплял к пиджаку медаль, спотыкался и на ходу кричал:
— Что вы, черт вас лупи! Головы потеряли? На хохряк?
Вид драки лишил его равновесия, он забыл про медаль, подскочил к Митьке и начал тянуть его к себе. Митька взвизгнул и повалился набок, потом вскочил на ноги и со всего маху треснул Мака по голове. Кругом зашумели, некоторые дернулись вперед, намереваясь спасти посрамленную власть. Но в эту минуту прибежал Корней. Он пьяно поводил вокруг половинчатым лицом, был окаменело тверд на ногах и туго поджимал к бокам руки. Оглянувшись на толпу, он одернул рубаху и подошел вплотную к Маку.
— Ты чего людей путаешь? Что тут за безобразие? Ты — староста? А почему люди средь бела дня орут?
— Ишь пришел распорядитель молодой!
Петрушка оглянулся на говорившего. Это был Гаврюшка Ерунов. Он стоял сзади всех, ссутулив плечи и злобно мерцая глазами. «Ну, будет война», — мелькнуло в голове, и Петрушка огляделся вокруг, примечая, что бы схватить в руки в случае нужды.