Цыган прищурил темные лешачьи глазки и тряхнул бородой.
— Не все же от своих коней пешему землю мерять.
— Издурнил-то тебя какой родимец? Чисто обезьян ты стал. Ну, пойдем в горницу.
Оставшись с глазу на глаз с Дорофеем Васильевым, Цыган согнал с лица улыбку, стал хмур. Он тяжело сел на лавку и молча начал расстегивать крючки поддевки. «Расплачиваться приехал», — догадался Дорофей Васильев, и недавняя неприязнь к Цыгану сменилась теплой веселостью.
— Ай разбогател?
Не поднимая глаз, Цыган надул губы:
— Да ведь разбогател, не разбогател, а свое дело знать надо. Чужие деньги карман жгут.
— Не прожгли, что-то не видать.
— Кто не видит, а кому и горячо.
Цыган вынул пухлый узелок и начал развязывать уголки. На взгляд определил Дорофей Васильев, что денег в узелке большое количество, и у него зачесались пальцы. Он не отрывал глаз от рук Цыгана, перебиравших бумажки. Синие пятерки сменились красненькими десятками, мелькнул двадцатипятирублевый царь. «Эна, надрал сколько!» — и Дорофей Васильев сглотнул слюну. А цыган все путал бумажки, будто нарочно дразнил хозяина их соблазнительным шелестом, и сердито говорил:
— Покров поддержал. На экономии лошадей много пошло. Я десятка четыре сдал с рук на руки. Да с собой, вон, видишь, — он кивнул за окно, — штуки три таких приволок, К крещенью поблюду.
Потом он вздохнул и подвинул от себя пачку бумажек:
— Вот получай.
— Сколько же? — Дорофей Васильев взялся за бороду и задержал дыхание. Как всегда перед близким спором, у него загорелся затылок.
Но Цыган успокоил:
— Сколько брал, столько и получай.
И тут только обратил. Дорофей Васильев внимание на то, что Цыган избегал встречаться с ним взглядом, будто таил что-то в высшей степени для него неприятное. И мгновенно вспомнился предбанник, голые ноги Яшки, загадочный вид Цыгана… Дорофей Васильев с силой выдохнул из груди воздух и потряс деньги на ладони:
— Так-таки все?
Цыган отмахнулся и начал запихивать узелок в карман.
— Об том говорить нечего. Деньги деньгами… а грех…
«Продал, сукин сын!» — и Дорофей Васильев с большим трудом осилил придать голосу спокойствие.
— Ну, как хочешь… Значит, покров поддержал?
Цыган не ответил. Он облокотился на стол и побарабанил пальцами по крышке. Потом неожиданно тряхнул головой и глянул Дорофею Васильеву в лицо.
— А дела-то, брат ты мой, тугие!
— Чьи дела?
— Да твои. Третьеводни в городе я был. Верный человек говорил, что об этом… дурачке-то дело затевается, как бы отвечать не пришлось.
— Какое дело? — Дорофей Васильев схватился за угол стола, и на колени ему посыпались бумажки. — Да не мни ты, дьявол!
Цыган поглядел на него и отвернулся к окну.
— Мне и мять нечего. Мое обмято. Только и меня тянут к этому делу. — Он встал, прошел по горнице и остановился у печки, заложив руки за спину. — Ерунов подал. Не нынче-завтра жди следователя иль повестки.
Дорофей Васильев глядел Цыгану в рот. Слова его туго доходили до сознания, он видел только движение пухлых, бритых губ Цыгана и алчный блеск белых зубов.
— Придется повертеться. Эна, дело-то какое…
И для себя неожиданно, Дорофей Васильев спросил о самом главном:
— И ты скажешь?
Он смотрел Цыгану в глаза, и бешеная злоба заливала грудь оттого, что Цыган долго молчал. Потом тот отошел от печки и взялся за шапку. Дорофей Васильев вскочил на ноги и схватил Цыгана за рукав. Тот спокойно оглянулся, потряс шапку и поглядел в ее дно.
— Ну! Идол!
Цыган высвободил рукав из трясущихся рук Дорофея Васильева и надел шапку.
— А я что ж? Спросят — отвечу. Тут мудрить нечего. Самому с тобой в тюрьму садиться мне не расчет. А это может случиться, раз до вскрытия дойдет.
— Какого вскрытия? Яшку?
— А то кого же? Не нас с тобой. Ну, счастливо. Благодарим покорно за поддержку.
Цыган прошел к двери и, взявшись за скобку, обернулся еще раз:
— Только ты мозгами поверти. Ерунов щель эна какая! Он до дела дойдет.
В избе плакала Аринка, ее ругала Марфа и что-то обрывисто говорили Доня с Верой. Дорофей Васильев сидел неподвижно, глядел на пол, на раскиданные бумажки, и единственно, что хотелось сделать, это вскочить и топтать эти бумажки, истолочь их в пыль. Он слишком хорошо знал закон, чтобы чувствовать его силу. И теперь было страшно, ибо закон мог скомкать, стискать его жизнь. Ерунов теперь не отступится, не такой это человек, чтобы бояться неудачи.
И Аринка… Ах, пропади вы все пропадом!
Он тер ладонью грудь, и, казалось, пустота под сердцем была ощутима, прощупывалась пальцами.
И далеким казалось сегодняшнее утро, когда в теплой постели сладко думалось о Доне, об удачных делах с Уюевой землей, утро за окном радовало белизной снега, легким морозом, опутавшим углы стекол тонкой стрельчатой вязью. Как недавно он сидел вот на этом же месте перед Тарасом, выкладывал ему свои крепкие планы, вершил судьбу этого захудалого мужика и чувствовал себя богатырем на здешней земле! Ах, дьявол темный этот Цыган! Верно говорится: «Не поя, не кормя, черта не наживешь». Слопает его теперь недавний должник и не подавится.