Следующей беседы Губанов не собрал. После того вечера он как-то притих, еще более помрачнел, целыми днями разбирал книжки и без конца курил. Оживлялся только по вечерам, когда оранжево загоралась заря и снежный покров, улегшийся синими хребтами, казался бесконечным. Он выходил во двор, помогал Степке сгребать солому, сбивать смерзшийся навоз. Но скоро начинал задыхаться, сутулился и уходил в избу.
Перед рождеством Губанов с Зызы уехали в город, в земский склад, за семенами и сеялкой. Из города Зызы вернулся один и на расспросы о Губанове ответил коротко:
— Больше его не увидим.
А вечером, когда заглянул Артем, Зызы, красный, дергающийся, говорил со слезами, не скрывая их:
— З-з-значит, нет у нас ходу хорошему человеку! З-едят на корню! Нам он вот до чего нужен был, а нельзя! Да кому не ндравится-то? Всякой га́визе!
Артем спросил, сурово нахмурив брови:
— Убрали его, что ль?
Зызы безнадежно махнул рукавом:
— Это бы блаже было! Должности решили. А куда он? А? Ему и жить-то полгода! Ведь вот где горе-то самое! Один-раз-зъединный, бездомовный. Эх, распроклятая наша жизнь!
Вскоре Петрушка шел выгоном с Митькой Кораблиным. На узкой стежке им навстречу попался Ерунов. Он шел с таким видом, словно был уверен в том, что перед ним посторонятся, но Митька, шедший впереди Петрушки, не дал дороги, столкнул Ерунова в сторону, потом сгреб за плечо и, стиснув зубы, прошипел:
— Продал, гадина? Хочешь, вот душу вытряхну?
Ерунов вывернулся и, повязнув в снегу, закричал во весь голос:
— Ты грозишь? Грозишь? Петька, будь свидетель!
Петрушка огляделся и, поняв, что на виду у всех драться нельзя, плюнул Ерунову в лицо:
— Я тебе присвидетельствую! Вошь!
И этим он, казалось, наградил себя за утерю приятного человека. Губанов промелькнул перед ним, как видение, но след, им оставленный, был глубок и делил короткую жизнь Петрушки на две половины.
Как бы удерживая нарушенную связь с оставшимися друзьями, Губанов оставил здесь все свои книги. Петрушка со Степкой, получив от Зызы записку Никифора Ионыча, ушли на гумно и здесь, присев к омету, долго читали прямые, будто по уровню проложенные строки:
«Дорогие юноши! Очень мне желалось встретить у вас весну, хотелось побродить с вами по степи, выйти на перелески — а надо думать, в ваших местах очень хороши бывают первые весенние дни, — да ничего не вышло. Может, когда-нибудь свидимся. Я тогда покажу вам, как делать силки на перепела, как выслеживать дроф, — это презанятнейшее дело! А так как пока зима, то и ограничимся холодным разговором. Книги мои оставьте себе. Их немного, но вам на год-другой хватит. Я себе еще запасу. Читайте и набирайтесь ума. С ребятами Степан пусть занимается. Школы у вас еще долго не будет, оставлять ребят без грамоты грешно и стыдно. Да и вам это занятие полезно — все равно вы сидите без толку и всю зиму сосете пальцы. Петрухе я советую побольше думать над своим положением и избегать возможности последовать по стопам своего хозяина.
А в общем, ребята вы хорошие, хоть и много в вас серой непробудности. И я вам завидую: молоды вы, и впереди у вас целая жизнь. Если случится в город оказия, пришлите письмецо, напишите о себе, о делах, о ваших людях. Хотя долго я здесь не пробуду, но кто знает, что может случиться.
А недурно бы теперь выйти на лесную опушку, да чтоб солнце било в глаза, по-весеннему чернело поле… Потом взворошить муравьиную кучу. Аромат!.. Ну, до свиданья».
Читали ребята письмо несколько раз. В сухих словах письма билась тоска человека, который был около них, говорил, смеялся и кашлял, а они не знали о том, что он любит перепелов, весенние лесные опушки, любит разрывать муравьиные кучи, и главное не знали, что он так хорошо думал о них.