— Не знаю, как её зовут, но на одногруппницу не сильно похожа. Она хоть и симпатичная, но ей точно ближе к тридцати, чем к институту, — усмехается та самая Арина. — И она вроде нерусская. На армянку похожа…
— Васильченко, иди уже в палату. Твоя родственница и так два часа от тебя не отходила, она наверное в туалет вышла, а ты возьми и очнись. Поди ищет уже тебя!
Я возвращаюсь в свои временные больничные апартаменты в надежде, что там встречу ту таинственную армянскую родственницу и узнаю наконец, что с Давидом. А заодно заберу свою одежду. Однако палата встречает меня практически тишиной. Посетители двух моих соседок ушли, и, очевидно, вместе с самими больными. Только самая «знающая» осталась. Неизменный кроссворд всё так же находился при ней.
— Деточка, что-то ты совсем худо выглядишь, — говорит она, переключая внимание на меня. — Ты с медсестрой говорила? Может, тебе укол какой сделать надо?
— У меня сахар, наверное, упал, — отвечаю с одышкой и присаживаюсь на край кровати. — Вы простите мою наглость, но не могли бы вы дать мне что-нибудь поесть? Я вам обязательно отдам, как только мне вернут мою сумку. Там есть деньги…
Договорить я не успеваю, женщина вскакивает со своего места и начинает яростно копошиться в своих припасах.
— Какие деньги! С ума сошла! — между делом кричит она. — У тебя что, диабет? — подходит к моей кровати, где я сижу оперевшись руками, чтобы не упасть. На её вопрос просто киваю, принимая тарелку с булочкой и бутербродом, видимо, совсем недавно приготовленным для себя. — Кушай, детка. Сейчас тебе чаю налью. Или, может, кефир будешь?
— Спасибо вам большое, — проговариваю прежде чем дрожащими руками поднести бутерброд ко рту.
Прожевав первый кусок, видимо, возвращаюсь в сознание, ибо приходит паника от мысли, что бабуля не знает, где я и что со мной.
— Пожалуйста, могу я позвонить с вашего телефона? — прошу сердобольную соседку. — Моя бабушка, наверное, ужасно волнуется…
Дважды просить не приходится, женщина бросается к своей кровати и уже через пару секунд протягивает мне свой телефон. И тут засада. Я не помню наизусть ни одного номера! Собираясь взвыть от отчаяния, я отвлекаюсь на вошедшую в палату… тётю Анаит.
***
— Спасибо вам большое! — искренне благодарю молодую женщину, когда слышу от неё рассказ о том, как мы с Давидом поступили в больницу, и, поняв, что именно о ней говорили медсестры как о моей родственнице. — Но где Давид? — по поведению тети Анаит чувствую, что самого страшного не случилось.
— Он в реанимации, — после небольшой паузы, словно собираясь с духом, произносит она. — Поступил еще в сознании, врачи говорят, что всё время спрашивал о тебе. Видимо, на адреналине держался. Боялся, что ты … умерла… — девушка делает очередной вдох. — А когда ему сказали, что ты просто без сознания, и с тобой всё хорошо, он отключился.
— Анаит, что с ним? — мой голос дрожит, слова проговариваются шепотом, сквозь сжатое спазмом горло.
Тётя отвечает не сразу. Слова ей тоже даются с трудом.
— У него множественные переломы и травмы… — она всё-таки не может сдержать слез. — Подушки безопасности спасли его… Не понимаю, как это могло случиться с Давидом… Он ведь очень аккуратный водитель…
Слёзы застилают и мои глаза. Это я виновата! Я его отвлекала своими претензиями! Своими глупыми упреками и выяснениями!
Когда я переодеваюсь и пишу отказ от госпитализации, мы идём с Анаит на улицу. Здесь небольшой парк со скамейками. Погода, на редкость, теплая для ноября. Под большим раскидистым деревом с почти облетевшей листвой садимся, чтобы еще поговорить.
Я не спешу домой. Оказалось, Анаит сразу же позвонила моей бабушке и успокоила её, что со мной всё в порядке. А я, как только взяла у неё свой телефон, еще раз развеяла все сомнения по поводу своего самочувствия. Теперь для меня самое главное — Давид. Он где-то здесь, в стенах этого большого пятиэтажного здания. Да, он без сознания, но здесь. И я хочу быть рядом…
— Анаит, — обращаюсь к девушке, которая практически сразу попросила меня называть её именно так и на «ты», — может, тебе нужно пойти к семье? Они не будут против того, что ты со мной сейчас?
— Может и будут, а может и нет, — хмыкает она. — Никогда не угадаешь, что понравится кому-то, а что — нет. Я устала постоянно думать и взвешивать свои поступки на весах мнения моих родственников.
— Странно, мне показалось, что в вашей семье очень дорожат традициями и устоями, — это я так тонко намекнула, что у Анаит вообще нет права голоса в её семье.
— Да, тебе не показалось… — с грустью соглашается. — Понимаешь, наша семья переехала в Россию очень давно, еще до моего рождения. Дедушка Самвел сначала учился в Союзе в мединституте, а по окончании приехал сюда с бабушкой и маленьким Ашотом, моим братом и отцом Давида, по распределению. Они жили здесь в армянском районе, — видит моё недоумение. — Да, в Измайловск часто присылали армян, у которых уже были семьи, и давали квартиры в одном строящемся районе. Так и возникло там своеобразное армянское поселение. Мы даже в школу ходили, где процентов восемьдесят учеников были армяне.
