Эндрю сидел в передвижном кресле. Он еще мог ходить, но с большим трудом.
Перед лицом всего человечества Президент произнес:
— Пятьдесят лет назад мы объявили тебя стопятидесятилетним роботом, Эндрю. — Он сделал паузу и еще более торжественно объявил: — Сегодня мы провозглашаем вас двухсотлетним человеком, Эндрю Мартин!
И Эндрю, улыбаясь, пожал руку Президента.
Эндрю лежал в постели, и мысли его медленно тускнели.
Он отчаянно цеплялся за них. Он человек! Он стал человеком! Он хотел, чтобы это была его последняя мысль. С нею ему хотелось умереть.
Он открыл глаза и в последний раз увидел тревожное лицо Ли-Хсинг. Были и другие люди, но всего лишь как тени, без имени, без лиц. Только Ли-Хсинг выделялась из уплотнявшейся серой мглы. Медленно, по сантиметру, он протянул руку и очень смутно и слабо ощутил, как она взяла ее.
Она расплывалась перед его глазами вместе с последними ускользающими мыслями.
Но прежде чем она исчезла окончательно, к нему пришла последняя мимолетная мысль и задержалась на мгновение перед тем, как все остановилось.
— Маленькая Мисс, — прошептал он так тихо, что никто его не расслышал.
Раньше научную фантастику писали для научно-фантастических журналов. Джон Кэмпбелл как-то даже в шутку определил этот не поддающийся определению жанр следующим образом: «Научная фантастика есть то, что покупают издатели научной фантастики».
Но в наше время ее покупают все кому не лень, и я уже не удивляюсь предложениям, исходящим из самых неожиданных источников. Так, летом 1975 года журнал «Хай Фиделити» («Высокая точность») предложил мне написать научно-фантастический рассказ примерно в 2500 слов, действие которого происходило бы через двадцать пять лет и имело бы отношение к звукозаписи.
Меня заинтриговала узость предлагаемых рамок, весьма похожая на вызов. Я, естественно, объяснил редактору, что ничего не смыслю в музыке и звукозаписи, но он нетерпеливо отмахнулся, заявив, что это несущественно. Я начал писать рассказ восемнадцатого сентября 1975 года. Редактор предложил несколько поправок, ликвидирующих мою музыкальную безграмотность, и рассказ появился в апрельском выпуске журнала за 1976 год.
Джером Бишоп, композитор и тромбонист, никогда раньше не бывал в психиатрической больнице.
Он вполне готов был допустить, что может когда-нибудь попасть туда в качестве пациента (а кто не может?), но ему и в голову не приходило, что его пригласят как консультанта по вопросу о психическом расстройстве. Как консультанта!
Он сидел там в году 2001, когда мир был в ужасающем состоянии, хотя и (как утверждали) начинал понемногу оправляться, а потом встал, приветствуя вошедшую женщину средних лет. Волосы ее были тронуты сединой, и Бишоп с благодарностью подумал о собственной пышной и совершенно черной шевелюре.
- Вы мистер Бишоп? - спросила женщина.
- По крайней мере был с утра. Она протянула руку.
- Я доктор Крей.
Он пожал ей руку и пошел следом, стараясь не поддаваться унынию, навеваемому казенными бежевыми халатами, в которые были облачены все, кто встречался им на пути.
Доктор Крей поднесла к губам палец и указала композитору на кресло. Нажав на кнопку, она выключила свет. В темной комнате ярко осветилось окно, выходящее в соседнее помещение. Бишоп увидел в окошке женщину в кресле вроде зубоврачебного с откинутой назад спинкой. Уйма гибких проводов отходила от ее головы, а за ней от одной оконной рамы до другой тянулся узкий луч света, и чуть более широкая полоска бумаги ползла, раскручиваясь, вверх.
Свет в комнате зажегся снова; вид за окошком померк.
- Знаете, чем мы там занимаемся? - спросила доктор Крей.
- Записываете энцефалограмму. Это всего лишь догадка, конечно.
- Правильная догадка. Записываем. И это лазерная запись. Вы знаете, как работает лазер?
