Накрутив себя и разволновавшись от вновь открывшихся предположений, она вдруг резко изменила отношение к происходящему, даже пожалела, наврав Чернопутихе, что якобы собирается замуж, что с Семёном всего лишь знакома. Чем более она думала о Маргарите, тем стремительнее менялось отношение Людмилы к знакомству с Семёном. Ей уже казалось, что она лишь игрушка в его руках, и она теперь не могла понять саму себя, почему так стремительно повелась на Прибылого. И здесь одно из двух: либо хотела насолить журналюге, либо на какое-то время была отуманена пришедшим желанием. Теперь уж она и не помнила, что конкретно с ней произошло, но что-то стремительное и мимолётное, как бывало с ней в юности, когда в кого-то мигом влюблялась и так же мигом отдалялась от того, без которого, казалась, дышать спокойно не могла. Нет, оказывается, могла, и даже неплохо обходилась. Она и о Семёне попереживала лишь первые две недели, а потом его образ отдалился, сам он перестал звонить, и ей делалось непонятным, казалось бы, очевидное: иметь телефон и не удосужиться заглянуть в него. Она от кого-то слышала, что по прибытии на фронт телефоны у них то ли отбирают, то ли не разрешают пользоваться. Но даже если это и так, то нельзя поверить, что не имеется возможность хотя бы раз в неделю позвонить и сказать всего лишь несколько слов: «У меня всё нормально, люблю и целую…» И всё, этого достаточно, чтобы чувствовать себя не брошенной и иметь силы на дальнейшее ожидание. Когда же оно нескончаемо, то вся исстрадаешься, не представляя, где твой небезразличный человек, что с ним? Людмила и засыпала с этим чувством обиды, не представляя, как будет всё это терпеть и переносить далее.
Утром, правда, многое изменилось. Она вспомнила рассказы мамы о том, как долго прабабушка ждала мужа с войны и всё-таки дождалась. А каково было ждать, если лишь два письма получила от него после мобилизации, а потом ни слуха от него, ни духа – сплошное ожидание, лишь было извещение о его пропаже без вести. А прабабушка продолжала ждать и дождалась через пять лет – увидела мужа живым и почти невредимым. Оказалось, что он четыре года находился в плену, после полгода томился в американской зоне оккупации и, к счастью, не пострадал при проверке особистами.
Это воспоминание заставило Людмилу устыдиться, посмотреть на себя со стороны, по-иному подумать о Семёне. Ведь ничего плохого и обидного он не сделал, а наоборот – всегда проявлял внимание, нежно относился и не давал повода усомниться в этом. К Валерику хорошо относился. В какой-то момент она даже поставила себя на его место, как бы она себя вела, если бы вдруг её муж пропал без вести, да к тому же она получила бы письмо неизвестно от кого с описанием его судьбы. Что бы она сделала? Во-первых, не поверила бы. Во-вторых, попыталась бы отыскать. Но опять же вопрос: это реально у себя в стране, но не на далёкой чужбине. И это в том случае, если продолжаешь считать его своим мужем, а если, как в случае с Семёном, муж бы ушёл к другой, а после пропал, то ещё неизвестно, как бы она повела себя в этой ситуации. Скорее всего, ограничилась заявлением в полицию для очищения совести, наперёд зная, найдись он, она и близко бы к нему не подошла; это только бабушки могли ждать мужей годами, но ведь и обстоятельства были иными.
Самобичевание окончательно помогло забыть вчерашнее нервозное поветрие, теперь казалось, что его и не было вовсе. Зато мать ничего не забыла и, вернувшись с работы, прицепилась:
– И не стыдно тебе? – И сделала паузу, словно давая время для признания вины.
– Ир Павловна, ты о чём? – удивилась Людмила, назвав мать кратким именем, как обычно позволяла себе, когда была сердита или беспричинно в чём-то уличена.
– О том! Не стыдно шляться с сыном по ночам? Ты хоть знаешь, когда вы вчера приехали? К кому теперь наведывалась, если Семён на фронте?
– К его тёще.
– Что, что ты сказала?!
– Что слышала.
– Вот что значит совсем совесть и честь потерять! И-и-их, потащилась неизвестно куда, а Валерик сегодня чуть школу не проспал – еле растолкала. Ну и о чём же ты говорила с так называемой тёщей, зачем вообще поехала?
– Она приболела и попросила привезти продуктов.
– Да она попросила, чтобы проверить, что за птицу оставил твой Семёнушка в наследство, а ты и рада стараться. Даже если это действительно так, то могла бы до выходного отложить поездку.
– Мама, есть каждый день хочется.
– Ладно, проехали… И что ты сказала тёще Семёна, как представилась?
– Так и сказала: его знакомая, вместе учились.
– Поверила?
– Похоже, да, особенно когда сказала, что скоро замуж выхожу?
– Ой, Господи, за кого ты выходишь-то? Чего выдумываешь?
– Вот именно, выдумываю. И вообще, мам, перестань делать из меня дурочку. В конце концов, была с Валериком не у каких-то бомжей, а в семье олигарха.
– Ну и кто он?
– Чернопут…
– Что-то не слыхала о таком.
– И не надо, умер он не так давно, зато вся семья упакована, нужды не знает.
– Значит, и твой Семён из этой кормушки перехватил?
