– Кто увидит чёрного, – предупреждал он, – отдайте мне! Я не просто приведу его в окопы, а поеду на нём верхом! – заклинал Толян, и почему-то рыжие его брови делались ещё рыжее, а сам он словно наливался кумачом.
Почему именно такого Толян хотел взять в плен, он пояснить не мог, но от своей мечты не отказывался. Поэтому при ответных атаках всегда рвался вперёд, зачастую опережая Прибылого, и тот всякий раз осаживал его:
– Побереги буйную головушку!
– Судьбы не миновать, товарищ земляк!
Семён хотя и приглядывал за Толяном, но не видел себя «учителем», понимая, что не будь его рядом, ещё тоскливее было бы на душе. Земляк же. А что он знает о нём? Да практически ничего: что работали на одном предприятии, что он единственный сын у родителей, таких же работяг. И ни разу за всё время совместной службы не удалось поговорить с ним по душам: всё на бегу, перекидываясь отдельными репликами. Но именно к такому Толяну, к его баламутной сущности привык Семён, и будь он иным – спокойным и уравновешенным – не факт, что испытывал бы к нему даже небольшую симпатию. Но на фронте сантиментам не место, поэтому, когда в затишье в очередной раз принимались копать, Семён говорил, выдавая шутку за правду:
– Самую большую лопату Кочневу! Земляк не подведёт!
Как ни тяжелы были условия, но они пытались шутить, убедившись в простой истине: будут молчать, зыркать друг на друга – себе же во вред. А так почесали языки, поприкалывались – и всё становилось нипочём, и они уж не понимали, что важнее: окопы рыть или ломиться в ответные атаки, становившиеся в последние дни всё ожесточённее. Противник всё чаще стал заходить с фланга, прикрываясь лесом. Хотя нарыли окопов, оборудовали защищённые огневые точки и опорные пункты обороны, но всё равно это направление было проблемным, учитывая ещё и то, что в лесу постоянно шныряли диверсанты. Поэтому усилили караульную службу, на ночь выставляли секреты, луговину перед лесом заминировали, и когда в ночное время случилось несколько подрывов неприятеля, то на какое-то время они перестали пытаться использовать этот фланг, наступали по-прежнему в лобовую, и ничто их не останавливало: ни наш заградительный артиллерийский огонь, ни атаки вертолётов, молотивших по танкам и бронемашинам. Отсидевшись в воронках, враги вновь поднимались, и только когда попадали под наш стрелковый огонь, сначала залегали, а после, не выдерживая натиска и ответной злости наших бойцов, откатывались назад. Наши же далеко не заходили, зная, что вполне могут напороться на замаскированное орудие или пулемёты.
Семён Прибылой первым шёл в такие «зачистки», замыкающим возвращался, обходя убитых противников; раненых они всё-таки пытались вывести или вынести, но не всегда у них это получалось. На одного, согнувшегося в воронке от снаряда, Семён наткнулся случайно и почти не обратил на него внимания, не подававшего признаков жизни. Он лишь сжимал в откинутой руке автомат и закрывал другой раненое бедро. Когда Семён мельком глянул на него – он зашевелился, будто сжался. Прибылой сразу автомат на изготовку, но безвольная поза раненого удержала от короткой очереди, которая тотчас прекратила бы его страдания. Семён лишь на секунду вгляделся в его зажмуренные глаза и понял, что он не собирался встречать огнём, поэтому коротко приказал:
– Брось автомат!
Тот безвольно откинул оружие, напоследок посмотрел на противника и вновь закрыл глаза, начав отрешённо креститься и не проронив ни звука. И у Семёна всё перевернулось в душе, молнией мелькнула мысль о том, что в каком-то ином случае на месте этого человека он мог сам оказаться, и от понимания этого чуть не задохнулся, и не знал, что сказать… А раненый продолжал молиться, не открывая глаз, видимо, уже простившись с жизнью и обращаясь к Всевышнему, потому что уж более не к кому было обратиться.
– Вставай! – приказал ему Прибылой. – Сам сможешь?
Раненый разлепил глаза, удивлённо и недоверчиво посмотрел на Семёна и потупил взгляд:
– Не знаю…
– Скинь нож!
Когда тот отшвырнул нож, выдернув его из разгрузки, Семён шагнул к нему в воронку:
– Укол делал?
– Не могу до аптечки дотянуться…
– Погоди… – Он достал свой шприц, всадил иглу через брюки раненому. – Сейчас полегчает. – Подумав, перетянул ногу жгутом.
– Как тебя зовут, сержант? – спросил враг.
– Зачем тебе?
– На всю жизнь хочу запомнить…
– Семён я… Ну что, можешь подняться? Давай помогу!
Прибылой встал с причепурок, подхватил заворочавшегося противника, поставил на ноги, поднял его автомат, отстегнул магазин, клацнул затвором, выгоняя патрон из патронника, бросил себе на плечо, нож в карман сунул и спросил:
– Идти можешь?
– Куда?
– В плен, куда же ещё!
Тот повеселевшим голосом отозвался:
– Смогу…
Семён подхватил его под руку, помог выбраться из воронки и, почти не пригибаясь, повёл его к своим окопам. Несколько бойцов, увидев командира, вернулись назад, первым оказался рядом Толян.
– Куда укропа тащишь?
– В плен… Сам идёт.
– Жаль, что негра не взял, а то отыгрался бы на нём!
– Сдайте его к лейтенанту. Пусть разбирается… Вот его оружие.
