Прибылой вспомнил разговор с Безруковым через несколько дней и убедился в правильности недавних мыслей. К этому времени по-настоящему запуржило, пусть и ненадолго, грязь под ногами превратилась в слякоть, и они готовились отразить очередной наступ украинских «партнёров», немного сместившись вправо по фронту, а при ответном преследовании занять безлюдную деревушку в «серой» зоне. И никто не объяснил, для какой такой необходимости планируется это «завоевание», какую пользу оно принесёт в тактическом плане, если общего движения не намечалось, но, видимо, новому комбату Тундрякову захотелось проявить инициативу и доложить о значительном наступательном успехе. Его, конечно же, не могли ослушаться ни в ротах, ни во взводах. К тому же наступающий в этот день противник появился перед деревушкой мелкими группами, создавая охват с двух сторон, и только техника, совсем добивая асфальт, шла и без того разбитой дорогой. Бронемашины и пехоту разведчики вовремя заметили, наступавших знатно встретили артой, и после первой же задымившейся машины остальные три развернулись полицейским разворотом, то есть задним ходом. Пехота же продолжала огрызаться, проникая в заросшие бурьяном сады, словно дразнила близким присутствием.
Когда их начали оттуда выбивать, чтобы не путаться в бурьяне, враги мало-помалу просочились на улицу и отступали, прижимаясь к палисадникам, словно по невидимой линии, за которую не могли заступить. Их поведение никого не насторожило, и только когда под ногами наших авангардных бойцов начали взрываться «лепестки», была дана команда на отход, но было уже поздно: несколько бойцов, и среди них Прибылой, корчились перед палисадниками, с запозданием сообразив, что их развели как лохов.
Семён увидел почти незаметный в опавшей листве «лепесток» в последний момент, и по траектории на него должен наступить Безруков, бежавший рядом. Что-то говорить и объяснить Антону было поздно, и единственное, что Семён сделал автоматически, – это шибанул рядового калашом, отчего тот кувырнулся в другую сторону от мины, в тот момент даже не понявши, от чего спасся. Потерял равновесие и Прибылой и, чтобы не оступиться, шагнул в другую сторону, и сразу же его опрокинул удар в левую ногу. От неожиданности он не успел понять, как оказался на траве, и только по развороченному берцу всё понял. Боли почти не чувствовал, она была лишь в первый момент – словно огромной иглой вонзилась в ступню и выше во всю ногу, и перехватило дыхание. Ощущение было такое же, как и в апреле, когда получил ранение так же в левую ногу. Сначала ничего не сообразивший Безруков потирал ушибленное плечо, а Семён, изогнувшись, достал аптечку, вколол обезболивающее, а ногу ему перетянул жгутом подскочивший Толян.
– Как тебя угораздило! – возопил он. – Куда глядел-то?!
– Мины тут насыпаны, сам под ноги смотри.
– Из-за меня он попал, – наконец понял Безруков, что произошло. – Меня оттолкнул, а сам не уберёгся.
Семён не стал комментировать, лишь попросил помочь подняться. Ему в этот момент было не столько больно, сколько обидно и тревожно, когда коротко глянул на развороченную ногу со стекавшей по ошмёткам берца кровью. Кочнев, подхватив под руку товарища-командира, развернулся в обратную сторону; побледневший лейтенант Комраков бегал в это время от одного раненого к другому, пытаясь помочь.
– Да не носись ты вдоль палисадников! – крикнул ему Семён. – Суки укропские «лепестков» набросали.
Осознав свою промашку, бойцы аккуратно выбрались на асфальт и теперь шли, практически не маскируясь. Из их роты раненых набралось семеро: шестеро подорвались на «лепестках», а у седьмого было разворочено бедро. Всех несли, по двое сцепив руки. И нужно было дойти до крайних дворов деревни, где за полуразбитым сараем стояла медицинская «буханка» и суетились два фельдшера.
Раненых сразу рассадили в машине, фельдшеры на ходу принялись разрезать и сдирать с них берцы, окровавленные лохмотья носков, заново перетягивать голени жгутами, начали обрабатывать раны. У кого они были сильными, просто собирали ошмётки из сухожилий в клубок, бинтовали, и бинты тотчас пропитывались кровью и, казалось, распухали; защищая от грязи, их обматывали пакетами.
Машина с ранеными остановилась недалеко от блиндажа комроты, оттуда выглянул старшина, сильнее обычного косолапя, переписал всех пострадавших пофамильно, вскоре вынес пакеты с документами, смартфонами и зарядками. Он принял от них оружие, снаряжение.
– Держитесь, парни! – сказал старшина, ни к кому не обращаясь конкретно, и было видно, что и он переживает.
К Семёну подскочи Толян, попросил, чуть ли не плача:
– Не пропадай! А я при первой возможности свяжусь с тобой!
Подошёл и Безруков:
– Держись, Семён! – и слегка похлопал по плечу. – На всю жизнь твой должник!
