– Самая главная – плохая… Не стало Толяна Кочнева, твоего дружка. За три дня до моего ранения.
Николай хрустнул кроватью, повернулся к ним:
– Это того, который мечтал негра в плен взять?!
– Его… Перед этим сам чуть в плен не попал… – вздохнул Антон.
– Расскажи, как было дело… – попросил Семён.
– Характер у него шебутной, сам знаешь… В контратаку мы пошли, Толян, как всегда, впереди… Когда начали отходить на свои позиции, то не сразу заметили, что его нет. А смотрим, метрах в ста пятидесяти мелькает он в кустах с красной повязкой на рукаве – у всех наших белые, а у него красная – не признавал он белый цвет, сам знаешь, – а вокруг него несколько врагов, видимо, хотели живым взять, только у него всегда с собой имелись две «лимонки»; ну, он и шарахнул их обе, да так ловко, что враги даже не успели разбежаться – попадали; трое или четверо их было. Они, может, потому и хотели взять Толяна живым – из-за красной повязки. Так и не стало его… – Антон замолчал, и никто в палате не смотрел друг на друга, будто все оказались виноваты в гибели Кочнева. – А как стемнело, мы эвакуировали его, остерегались нарваться на засаду, поэтому выдвинулись с охранением, сначала на полусогнутых шли, а последние метров пятьдесят ползли. Обнаружили и опознали его по красной повязке, взяли автомат – его или чужой – без разницы, потом оказалось, что автомат его, только с разбитым цевьём, а сам Толян посечён до неузнаваемости и сильно был залит кровью, значит, сердце ещё долго работало… – Антон замолчал, молчали в палате, словно чувствовали несуществующую вину в гибели товарища. – Надо бы его родителям сообщить.
– Сообщу, только не сразу, – встрепенулся Семён. – Мы ведь с ним на соседних улицах живём. Только не хочется звонить, если он погиб пять-шесть дней назад. Возможно, родители и знать пока ничего не знают, а быть первым в этом деле нежелательно. Вот выпишусь из госпиталя, побываю у них, на могилку схожу.
– Вместе сходим, не забывай, что и я земляк.
В палате стало тихо: ни разговоров, ни музыки, как обычно, и Антон легко поднялся:
– Пойду, парни, к себе… А Толяну пусть земля будет пухом…
Когда Антон ушёл, пацаны в палате мало-помалу разговорились, а Семён так и промолчал остаток дня, да и утром продолжал о чём-то думать.
Несколько дней Семён находился в расколотом состоянии: вроде он есть, существует, а вроде и нет его – пустая оболочка без мыслей, без чувств. Почему-то не верилось в гибель Толяна, казалось, что произошла несуразная ошибка, кто-то что-то перепутал и сообщил о его гибели по недосмотру ли, по глупости или коварству. Хотя как не верить Антону, если он был свидетелем. Но даже и свидетелям иногда не хочется верить. Слушаешь его – вроде всё правильно, а прошло время – сомнение закрадывается. Эти сомнения и переживания тяжестью откладываются на душе, угнетают её. Семёна даже не радовали слова врача на недавней перевязке, когда тот самолично осмотрел заживление стопы и сказал медсестре:
– Можно накладывать сухую повязку! – И, посмотрев на Прибылого, добавил: – А вам, молодой человек, на следующей неделе пора готовиться к выписке. Залёживаться – не лучший способ реабилитации. Вам теперь необходимо двигаться, будет боль, натёртости, а чтобы их было меньше, приобретите обувь на размер больше, желательно с меховой мягкой начинкой. Сейчас зима – как раз по сезону будет.
– Спасибо, Виктор Алексеевич! – обратился Семён по-граждански, хотя знал, что он капитан медслужбы. – За внимательность и душевность. Обязательно воспользуюсь вашими рекомендациями и постараюсь в следующий раз по минам не бегать.
– Следующего раза не будет. Скорее всего, вас комиссуют – и отправитесь вы домой с чистой совестью.
– Как скажете… – Он вздохнул.
Возвращался из перевязочной Прибылой в бодром настроении, чего уж скрывать. Сразу исчезли госпитальные переживания последних недель, отдалились окопные воспоминания – теперь они представлялись одним большим эпизодом, а подробности возвращались лишь во снах, особенно первое время, когда он чуть ли не каждую ночь вновь и вновь «наступал» на мину и всякий раз просыпался, переворачивался на другой бок и долго не мог заснуть. Теперь всё это позади и надо смотреть вперёд. Он размечтался, воображение его рисовало картины возвращения домой, встречи с родителями, Виолкой, Ольгой. Почему-то с ней более всего хотелось увидеться, будто она могла внезапно исчезнуть. Вечером, когда они обычно созванивались, он обязательно поделится с ней новостью, обсудит… что именно, пока не знал. Ведь далеко не всё ясно в их отношениях, пока это лишь ничего не значащие слова: сейчас они одни, но могут в момент измениться.
«Что ж, как сбудется, так и сбудется, – думал Семён. – От судьбы, как говорится, не уйдёшь, зато есть родители, Виолка. Разве этого мало?»
Перед обедом ему кто-то позвонил. Взял смартфон – номер незнакомый, но ответил, сказав: «Вас слушают!» – и сразу узнал Людмилу:
– Здравствуй, Семён!
– Здравствуй! Почему с чужого телефона звонишь?
– Ты же меня «уничтожил»… Вот решила всё-таки узнать, как твои дела. Как идёт выздоровление?
