— Любимый мой, к чему сейчас все эти mea culpa[51]! — возразила она. — Сегодня Рождество, мы вдвоем, а все остальное не имеет значения. Ты, кажется, собирался согреть меня?..
Он обольстительно улыбнулся и начал ласкать ее от сосков до чуть выпуклого живота, шелковистой коже которого вновь достались более дерзкие поцелуи. Его пальцы скользнули под ее шелковые трусики, окаймленные кружевом, поиграли золотым руном ее лона. Он восхитился нежным ароматом и прижался щекой к бедру. Дыхание ее участилось. Ее руки скользили по его спине. На нем все еще была рубашка, и она шепотом попросила его раздеться.
— Я тоже… Я хочу целовать тебя… везде, ощущать твою горячую плоть, золотистую, как свежеиспеченный хлеб. Тошан, я так тебя люблю!
Он стремительно вскочил и снял с себя одежду. Эрмин созерцала его без смущения и стыдливости, совсем не так, как в их первую ночь под лиственницами восемь лет назад.
В следующий миг большое смуглое тело Тошана опустилось на молочно-белое перламутровое тело молодой женщины. Он тут же вошел в нее, движимый единственно желанием погрузиться, чтобы стать единым целым, поймать на ее прекрасном лице предвестия наслаждения.
Так прошла половина ночи. Трижды они разделили ослепительный экстаз, приглушая сладостные стоны и восторженные возгласы. Они не могли оторваться друг от друга. Наконец около двух часов ночи Эрмин, поднявшись на локте, прошептала:
— Все-таки нужно положить подарки под елку. Я сама, ты, наверное, слишком устал.
— Я вовсе не устал, — ответил он, зевнув.
— Отдохни, любовь моя, я сама.
Накинув розовый шелковый халат, она, ступая на цыпочках, осторожно, в два приема перенесла подарки. Затем она скользнула под ворох одеял и покрывал, сбившихся во время любовной схватки. Тошан обнял ее и уткнулся лбом в ее плечо.
— Теперь я понимаю, что нет ничего в мире лучше, чем лежать в постели с женщиной, которую любишь телом и душой. Быть может, я понял это слишком поздно. Не знаю, когда унтер-офицер сочтет, что мы достаточно подготовлены, но бродят вполне правдоподобные слухи, что нас отправят во Францию или Великобританию на самолете. Один батальон или несколько… Первые канадские части прибыли в Европу восемнадцатого декабря. Наше правительство приняло срочные меры для увеличения численности войск. Некоторые парни в Цитадели утверждают, что война стимулирует национальную промышленность, все ресурсы направляются на военные цели. Этот конфликт будет затяжным и нелегким, это ни для кого не секрет. Моя дорогая, боюсь, что мне долго, очень долго не дадут увольнительной.
Эрмин покорно кивнула. Благодаря Жослину, не выпускавшему из рук газету «Ля Пресс», она была в курсе новостей и не питала никаких иллюзий. Тошан был солдатом, он сделал выбор.
— Наши незримые пути расходятся, — мечтательно сказала она. — Помнишь, на нашем первом свидании, на лугу возле мельницы Уэлле, ты говорил мне о незримых путях, по которым мы следуем, эти пути ведут нас туда, где мы должны оказаться… Я часто об этом думаю, особенно когда мы в разлуке. Не важно, где я — в Квебеке или в Нью-Йорке. Или когда ты находишься в Вальдоре или в своем любимом лесу! В Европу на самолете полетит Властелин Лесов… это наша приятельница Бадетта так окрестила тебя, когда впервые увидела.
Тошан подавил стон. Он опасался, что совершил большую ошибку, отказавшись от семейной жизни на берегу Перибонки, оставив одних жену и детей. Однако он за них в ответе — это он понял лишь теперь. Он упрекал себя за приверженность к справедливости, которая подтолкнула его пойти сражаться. Он действовал с юношеской горячностью. Был ли он прав?
— Не будем говорить об этом, — решил он. — Мой поезд уходит в среду утром. У нас еще целых два дня: понедельник и вторник. Не стоит отравлять их сожалениями. Я хочу радоваться тебе, детям, маме.
Голос его стих, он задремал. Эрмин погасила лампу и обняла мужа, покрывая его щеки и лоб легкими поцелуями.
— Спи, любовь моя! — чуть слышно сказала она. — Я горжусь тобой. Храни тебя Бог!..
Жозеф Маруа недоверчиво поглядывал на жену. Со вчерашнего дня Бетти вела себя так, будто была в чем-то виновата, и он не мог понять, в чем дело. Ужин после рождественской мессы проходил в гнетущей обстановке. Без добродушного Эдмона, который долго рассказывал о своем духовном призвании, без шуток Шарлотты трапеза была бы и вовсе не веселой. Кроме того, к ним заглянул их сосед Жослин и попросил помочь: у них в доме испортилась электропроводка. Бывший рабочий быстро нашел причину неполадки и приступил к починке.
В Рождество у него из головы не выходила двусмысленная фраза, которую несколько часов назад обронил Арман: «Мама так прекрасно выглядела вчера вечером в церкви! Это заметил не только я». Ядовитое жало, скрытое в последних словах, медленно делало свое дело. «Арман произнес это не просто так, и Бетти сразу зарделась. К тому же она теперь стала такой кокеткой».