Эрмин встала и принялась расхаживать взад-вперед по кабинету, скрестив руки на груди.
— Он украл у тебя ключи от приходской школы. Значит, мог прятаться там и шпионить за нами, — едва слышно сказала она. — Уверена, что это он отравил Кьюта… Какая низость! Сколько глупостей ты натворила — у тебя ума как у младенца!
Внезапно у нее возникло чудовищное подозрение. Она с ужасом уставилась на Бетти.
— А ребенок, которого ты носишь? — прошептала она. — Кто его отец — Жозеф или тот, кто отнял у нас Луи?
— Мимин, я с самого Рождества молю Господа: пусть ребенок будет от Жозефа.
Пунцовая от стыда Бетти истово перекрестилась. Она не осмеливалась признаться Эрмин, что отказывала мужу в близости в первые месяцы своего романа с Трамбле. Потом, встревожившись, она покорно сносила недолгие наскоки Жозефа.
— Если подвести итог, — подчеркнула Эрмин, — то выходит, что Поль Трамбле тебя соблазнил, чтобы раздобыть сведения о нас. А ты лишь нынче вечером поняла, куда он метил. Упоминал ли он о Наполеоне Трамбле? Может, это его отец или брат?
— Нет, ни разу!
— В таком случае почему ты так уверена, что Луи похитил именно Поль Трамбле? Раз ты его любишь, то должна защищать, ведь так?
— Дак все на него указывает — и пропажа ключей, и бесконечные расспросы! И потом, он теперь и глаз сюда не кажет, я ему ни к чему. Боже, как же тяжко на сердце!
Щедрая и отзывчивая от природы Эрмин была тронута страданием Бетти. Ее подруга не только горько сожалела о случившемся, но страдала телом и душой. Тот, кого она самозабвенно полюбила, кому отдалась, изменив мужу, всего лишь использовал ее в своих целях.
— Мне жаль тебя, Бетти, — грустно сказала она. — Надеюсь, нам удастся разрешить дело, не впутывая тебя. Мне так близки и Симон, и Эдмон, и Мари, что хочется избавить их от позора и скандала. К тому же это никак не поможет мне продвинуться дальше.
В дверь кабинета дважды коротко постучали. Это была Мирей.
— Вас зовет мадам! Бульон подан.
— Мирей, мы сейчас.
Экономка медленно двинулась прочь.
— Мимин, пожалуйста, прости меня! — взмолилась Бетти.
— Не сейчас. Пока не прижму Луи к груди, я не способна простить. Если бы у тебя достало мужества отвергнуть этого человека, пожаловаться Жозефу, ничего бы не случилось. Ничего! Впрочем, может, и не так. Эти люди, похоже, злобно ополчились против нас. Но, по крайней мере, ты бы не была в это замешана. Лучше, чтобы мои родители вообще не узнали об этом.
Молодая женщина вышла из кабинета. Она больше не могла видеть удрученную Бетти, сжавшуюся, с заплаканным лицом. Ей хотелось бы превозмочь себя и утешить ее, но это было выше ее сил.
«Господи, молю тебя, будь милосерден к моему братику! — мысленно воззвала она. — Не оставь его, пусть он вернется к нам целым и невредимым!»
Луи дрожал от холода даже под одеялом. В закутке, где его уложили на раскладушку, было темно. Мальчика не стали связывать; страх надежно удерживал маленького узника.
— Помни, если хоть пошевелишься, отрежу тебе ухо и отправлю его твоей матери! — пригрозил Поль Трамбле.
Мальчонка уж и вздохнуть не смел. Он замерз и сильно проголодался. Все было скверно и мрачно. Единственное, что он посмел сделать, это совсем тихо позвать маму, хотя смутно предчувствовал: ему уже не суждено увидеть родителей, их прекрасный теплый и светлый дом, мама уже не приласкает его, не поцелует перед сном.
— Мама, мамочка, забери меня отсюда!
Он не открывал глаз, чтобы его не накрыли сгущавшиеся вокруг тени. Сквозь дощатую переборку доносились голоса. По сравнению с четким произношением родителей и Эрмин говор этих людей казался ему неразборчивым.
— Мамочка, приходи скорей!
В ответ на его призывное бормотание раздался какой-то шум, будто легкий вздох, какое-то движение. Луи застонал. В комнате кто-то был. Мальчик в страхе сжался в комок, стуча зубами. Он растерял остатки самообладания и бурно разрыдался.
«Но они меня накажут за то, что я плачу! — подумал он. — Надо успокоиться!» Луи, несмотря на охватившую его панику, все же попытался взять себя в руки. Он уткнулся лицом в провонявший матрас, чтобы заглушить рыдания, и мысленно призвал на помощь тех, кто его так любил, кто никогда не сделал ему ничего дурного. Лица родных и близких предстали перед ним, неся спасительный покой: темноволосый Мукки с его матовой кожей и заразительным смехом; Лоранс и Мари — светлоглазые, розовые, изящные; раскрасневшееся полное лицо Мирей; Эрмин, любимая старшая сестра; высокий и сильный отец — Луи обожал его темную бороду, пронизанную серебряными нитями, и низкий голос. И наконец, Лора, в ореоле светлых вьющихся волос, ее розовые губы, целующие его.
— Мамочка!